Чувствуя нарастание недовольства в стране, Шадли старался консолидировать свою власть, усиливая полномочия Постоянного секретариата ФНО и расширяя функции его главы Месаадии, лично преданного президенту, ужесточая принцип партийности при формировании всех органов власти. Из 281 депутата Национального собрания, избранного в 1982 г. 55 были служащими аппарата ФНО, а 142 — рядовыми членами партии [50]. На съездах профсоюзов и союза молодежи в 1982 г. из их руководства были удалены все, кто подозревался в принадлежности к ПСА. Подобному же "оздоровлению" подверглось и среднее звено этих и других общественных организаций, дабы не дать "превратить их в независимые центры идеологического влияния" или, чего опасался сам Шадли, "во вторую партию — соперницу ФНО" [51]. Доля активистов ФНО в рядах профсоюзов была увеличена на 10,5% (а делегаты съездов на 90% подбирались из членов правящей партии), в крестьянском союзе — на 3 с лишним процента, в союзе молодежи — на 12%, в союзе женщин — на 16%. Число партячеек ФНО на предприятиях Алжира увеличилось с 1260 в 1981 г. до 2005 в 1983 г., а численность активистов в них — с 25808 до 42445. Увеличилось и количество кандидатов в члены партии среди рабочих и служащих — с 1903 до 2354. Особое внимание уделялось пополнению ФНО за счет лиц 18-30 лет: в 1980 г. их было 38141, в 1983 г. - 51944 [52].
Цементируя режим организационно, Шадли пытался обновить его и идеологически, пересмотрев Национальную Хартию 1976 г. Специальная комиссия во главе с М.Ш.Месаадией занялась "обогащением" текста Хартии и разработкой ее "соответствия новым задачам и потребностям страны". По всему Алжиру было организовано до 29 тыс. собраний, обсуждавших новый вариант Хартии. Окончательно он стал программой ФНО после его утверждения на референдуме в январе 1986 г. В новом тексте гораздо больше упора делалось на исламе и национализме, были устранены слишком "социалистические" формулировки и термины варианта 1976 г., хотя и остались упоминания о "коллективной собственности на средства производства". Но это было лишь словесным прикрытием реального курса на создание иной, чем при Бен Белле и Бумедьене социально-экономической модели [53].
М. Харби (бывший советник и друг Бен Беллы, его соавтор по Триполийской программе и Алжирской Хартии 1964 г., работающий во Франции) еще до 1965 г. считал верхушку ННА сторонницей "бюрократического капитализма" [54]. Примерно
так же характеризовали взгляды армейской элиты Алжира работавшие в Алжире французские журналисты Жерар Шальян, Даниэль Герэн, экономисты М.Раффино и П.Жакмо. После июня 1965 г. военный режим много сделал для осуществления своих концепций, хотя и вынужден был маневрировать первое время, а затем, в 70-е годы, примирился с необходимостью сохранения многоукладности алжирской экономики, в лоне которой наряду с жестко контролируемым (и господствующим) госсектором допускалось существование частного, самоуправляемого и кооперативного секторов. Однако бюрократическая централизация и полное огосударствление экономики, наряду с фактической приватизацией ее наиболее доходных сфер, оставались идеалом офицерства. Поэтому на деле в Алжире к началу 80-х годов все же оформилась своеобразная система бюрократического капитализма, выражавшаяся, с одной стороны, во всемерном поощрении частного сектора, критериев прибыльности, рентабельности, экономической эффективности, а с другой — в жесткой централизации и этатизации ключевых сфер экономики, директивном планировании сверху, истощавшей народное хозяйство сверхвысокой норме накопления, доходившей иногда до 50% [55].
Доминирующей силой в этой системе были не частнопредпринимательская буржуазия, а "крупные госчиновники", "технократия или государственная буржуазия", которая "господствовала над частнособственнической буржуазией, что не исключало между ними семейных и даже деловых уз". Водораздел, по мнению детально изучивших ситуацию Поля Бальты и Клодин Рюлло, "проходил... не между владельцами средств производства и всеми остальными, а между теми, кто решал, и теми, кто не имел такой возможности". Госбуржуазия, формально не владея государственной собственностью, фактически ею распоряжалась и пользовалась, получая высокие оклады, премии (до 70% окладов), машины, виллы и значительные привилегии (квартирные, транспортные, в выездах за границу и т.п.), не говоря уже о возможностях незаконного обогащения путем казнокрадства, взяток, прямых хищений, фактического рэкета частных предприятий, большинство которых (особенно в столице) числили своими "консультантами", "акционерами", "почетными председателями" высших сановников государства или просто влиятельных в верхах полковников и майоров. За непременное взимание с иностранных предпринимателей 10% стоимости заключаемой с государством сделки высших бюрократов называли в Алжире "месье диз" (господин десять) [56].
Конечно, такой порядок с его иерархией подчиненности, логикой карьеризма, связями патрон-клиент и коррумпированностью на всех уровнях сложился не сразу. Бумедьен с его авторитетом харизматического лидера, твердой волей и целеустремленностью смог противостоять корпоративному эгоизму офицерской касты, ибо, по-своему понимая идеалы алжирской революции, был им верен и все делал для цементирования национального единства. Ему было ясно, что реализация своекорыстных, узко понятых интересов любой социальной группы будет означать конец революции, которого он не хотел. Он лишь стремился заменить революционный романтизм Бен Беллы революционным прагматизмом.
Принципиально другая ситуация возникла при Шадли. Малообразованный, с чисто крестьянской сметкой и хитрецой, гибкий оппортунист, не лишенный политических способностей, Шадли был все же как личность и лидер на голову ниже и Бен Беллы, и Бумедьена. Он не умел зажигать толпы речами, как первый, и жестко повелевать людьми, как второй. Умело интригуя, он всегда все же вел дело к соглашению, к консенсусу. Желая избавиться от контроля верхушки ННА, он ее в то же время побаивался и, даже пытаясь ей противоречить, в конечном счете шел у нее на поводу. Половинчатость, недоговоренность были типичны для Шадли, всегда либо оставлявшего за собой запасный выход из любой ситуации, либо не стеснявшегося "поступиться принципами" и отменить собственное же решение. Про него рассказывали анекдот, что каждое утро он смеялся, читая свой дневник ученика 3-го класса, в котором учителем было написано, что ученик бесперспективен и далее учиться ему нет смысла. Все знали, что президент не только подвержен влиянию своего хищного и коррумпированного окружения, связанного с верхушкой буржуазии Орании (запада Алжира), но и сам причастен коррупции.
Возглавляя в 1964-1978 гг. 2-й военный округ с центром в Оране, он неимоверно обогатился, женившись на представительнице богатейшего рода марабутов в г.Мостаганем, обзавелся кирпичным заводом и земельной собственностью, вследствие чего оттягивал всеми правдами и неправдами проведение аграрной реформы в Орании. Уже став президентом, он не отказывался от того, чем владел, не гнушаясь, например, даже официально быть хозяином самого крупного в Оране отеля и ресторана. Вследствие всего этого авторитет Шадли в народе всегда был намного ниже авторитета Бен Беллы и Бумедьена. К тому же, именно при нем "партийное чиновничество
превратилось в номенклатуру", "активист стал влиятельным человеком, а бывший муджахид — предпринимателем". Для народа Шадли и был прежде всего главой номенклатуры, бизнесменов и "влиятельных людей", при котором "для всех социальных слоев и возрастных групп разрыв межу ФНО историческим и ФНО политическим, уже непоправимый, стал еще и нетерпимым" [57].
Некоторое время Шадли прилагал отчаянные усилия по "исправлению" своего образа в глазах народа. В его обращениях к народу, особенно — по телевидению или во время массовых церемоний, превалировали интонации заботливого "отца" и даже "мудреца", спокойного и рассудительного, вызывающего симпатию своей благородной сединой и манерами "простого человека", враждебного "бюрократии", "технократам и интриганам", сочетающего солидный возраст (он пришел к власти в 50 лет) и спортивность, скромность и набожность (в 1979-1981 гг. он дважды совершил паломничество в Мекку и всячески рекламировал свое содействие выполнению мусульманами Алжира этого обряда). Телекамеры сопровождали его всюду — на различные церемонии и приемы, на заводы и фермы, на совещания генштаба ННА, заседания правительства и Политбюро ФНО, сессии парламента и руководства массовых организаций, на стройки, торжественные закладки первого камня, открытие памятников, выставок, фестивалей, съездов, при посещении рынков, мастерских, станций обслуживания и т.п. Ни один из его предшественников не появлялся так часто на телеэкране, не заботился так регулярно о рекламе собственного имиджа, как можно более привлекательного в глазах народа. И первые годы правления Шадли все это действовало на массы. Тем более, что президент умело использовал еще сохранявшиеся тогда результаты социальных завоеваний эпохи Бумедьена, пропаганду в прессе, по радио и на телевидении достижений Алжира в деле "всеобщего благосостояния" соотечественников, успехи Алжира на международной арене (в примирении Ирана и Ирака, защите интересов палестинцев, оказавшихся почти в изоляции на Ближнем Востоке после 1982 г., сближении с Марокко, Тунисом и Ливией, на фоне лидеров которых — "монарха маккиавелистского толка" Хасана II, престарелого Бургибы и непредсказуемого и фанатичного Каддафи — Шадли выступал как "уравновешенный" политик, искусный посредник и дипломат). Даже победа сборной Алжира по футболу в 1982 г. (кстати с помощью советского тренера) над неоднократным чемпионом мира
7 — 177 |
193 |
|
командой ФРГ была максимально использована Шадли: Алжир не знал столь массовых и восторженных манифестаций национальной гордости со времен празднования провозглашения независимости страны [58].
Однако уже события лета 1980 г. показали, что усердно рекламируемый Шадли образ "счастливой страны" во главе с "достойным президентом" фальшив. В сахарском оазисе Лагуат возникло тайное общество молодежи, забросившей учебу и обратившейся к жизни "первых мусульман": отпустив бороды и одевшись в тюрбаны и джеллябы (традиционные кафтаны), юноши питались лишь молоком и финиками, отвергали телевидение, мебель и вообще современный быт, требовали вернуть женщин с работы "домой". У них быстро нашлись подражатели по всей стране. Возглавивший их бывший учитель Бенсайях изгнал имама из мечети и превратил ее в свою ставку, где творил суд и расправу над инакомыслящими почти полтора года. Лишь в сентябре 1981 г. он был арестован, что вызвало демонстрацию его сторонников и вооруженное столкновение с полицией, во время которого были убитые и раненые, а 40 чел. арестовано [59]. Еще раньше, в мае 1981 г., в университетах Алжира, Аннабы и Беджайи произошли столкновения исламистов и "прогрессистов", т.е. сторонников ФНО и ПСА, во время которых были ранены 50 и арестованы 78 чел. Из них 21 чел. были преданы суду [60].
Но тогда эта оппозиция справа еще не считалась серьезной угрозой режиму, гораздо более опасавшемуся врагов "слева". Бумедьен в свое время серьезно ослабил наиболее решительно настроенную часть оппозиции, разгромив вооруженные отряды ФСС в Кабилии, а также физически устранив столь опасных конкурентов как оперировавший за рубежом значительными суммами в швейцарских банках М.Хидер (убит в 1967 г. в Мадриде) и чрезвычайно популярный в Кабилии и лично богатый Белькасем Крим (убит в 1969 г. во Франкфурте). Но за границей продолжали действовать два других "исторических вождя" алжирской революции — высланный еще Бен Беллой в 1963 г. в Марокко Мухаммед Будиаф и бежавший в 1966 г. из заключения за границу Хосин Айт Ахмед. Первый, остро критиковавший и Бен Беллу, и Бумедьена, и Шадли, возглавлял небольшую Партию социалистической революции и издавал распространявшуюся во Франции газету "Аль-Джарида". Второй, также всех критиковавший, был лидером ФСС и ставку делал на кабильский партикуляризм.