открытое письмо президенту Шадли, сопроводив его "Призывом к осуждению пыток" 28 октября и "Призывом к солидарности с жертвами пыток" 4 ноября 1988 г. "Пусть служба безопасности поостережется наказания Священного Суда, санкции со стороны народа и суда истории, который ничего не прощает", — писал Сахнун в первом "Призыве", завершая его стихом из Корана: "Те, кто совершает несправедливость, познают последствия своих действий".
Исламисты пытались организовать манифестацию в Баб эль-Уэде 6 октября после похорон первых жертв стычек, выйдя на улицу во главе с имамом местной мечети Айсой аль-Хаджем (ранее уже отбывшим тюремное заключение за свою политическую деятельность) под лозунгами: "Нет бога кроме аллаха! Исламская республика!" Имам аль-Хадж шел, окруженный своими сторонниками в белых джеллябах (длинных кафтанах) и традиционных фесках, впереди толпы в несколько тысяч человек. Имея поддержку и со стороны люмпенов, и со стороны крупных торговцев, он и на этот раз попытался направить возмущение молодежи несправедливостью, коррупцией, нечестностью и жестокостью властей в русло приверженности шариату. Однако, манифестация была рассеяна танками [7].
Армия опять, как и в 1962 г. и 1965 г., овладела положением. Но ее верхушка не была единой: долгое время бывший начальником генерального штаба армии Мустафа Бенлусиф, смещенный в ноябре 1986 г., находился под надзором, сменивший его генерал Абдаллах Бельхушет среди военных не пользовался авторитетом, несмотря на его заслуги революционных лет, командовавший разгоном демонстрантов командир 1-го военного округа генерал Атгайлиа выступал, тем не менее, за "необходимые реформы", как и 50-летний Халед Неззар, интеллигентный технократ, закончивший в СССР военную академию имени Фрунзе и тогда занимавший пост заместителя начальника генштаба ННА. Позиция всех этих лиц значила очень много, хотя моральный престиж армии в Алжире после октябрьских событий резко упал, тем более, что назначенные Шадли генералы (до него этого чина в армии вообще не было) "были обязаны ему своими звездами и... своим образом жизни, более чем комфортабельным". Все это бросало тень и на самого Шадли: "До репрессий, — писал давний знаток Алжира - его обвиняли лишь в том, что он был их заложником и практиковал семейственность. Его близких обвиняли в коррупции, но не его самого. После репрессий его обвиняют во всем". Следует уточнить, что и до репрессий Шадли приписывали
личное обогащение, а преследование им за коррупцию некоторых сановников злые языки ("арабский телефон", как называют в Алжире мгновенное распространение самых разных слухов) представляли всего лишь устранением бывших сотрудников Бумедьена с целью заменить их своими людьми [8].
Но и "свои люди", в частности — из элиты ННА, были недовольны Шадли и саботировали его попытки "либерализовать" режим, поддерживаемые в этом сторонником "сильной власти" — претендовавшим на многое могущественным главой исполнительного секретариата партии Мухаммедом Шерифом Месаадией. События 4-5 октября, однако, изменили соотношение сил в верхах, облегчив движение к "либерализации".
10 октября президент выступил по национальному радио и телевидению. Он осудил "акты вандализма и саботажа", подчеркнул необходимость принятых мер, указав, что страна оказалась на грани гражданской войны, упомянул экономические трудности и намеченные реформы (контроль над ценами, обеспечение продовольствием, повышение благосостояния, особенно — лиц с низкими доходами). Но главное — Шадли выступил за политические реформы и пересмотр конституции. Характерно, что он говорил об этом вечером, а днем в Алжире была распространена новая листовка ПСА "Патриоты, вместе добьемся прекращения кровопролития и найдем демократическое решение кризиса, которое укрепит независимость страны". Отвергая "систему единственной партии и ее монополию на политическую жизнь", ПСА выступала за "политический плюрализм, соответствующий реальностям нашего нынешнего общества" [9].
Последующий ход событий — одобрение на референдуме 3 ноября первого проекта реформ и формирование 11 ноября 1988 г. нового правительства, полностью ответственного перед парламентом, бурное обсуждение (впервые с голосованием "против" более 20 депутатов) правительственной программы чрезвычайных мер в сфере занятости, жилищного строительства, здравоохранения и образования, 6-й съезд ФНО 27-28 ноября 1988 г., фактически отменивший однопартийный режим в Алжире и наметивший основные направления демократических преобразований, утверждение в феврале 1989 г. новой конституции — свидетельствовал, что октябрь 1988 г. явился важным рубежом алжирской истории. Новая конституция предусматривала разделение исполнительной, законодательной и судебной власти. Президент, ответственный за внешнюю политику и оборону, назначал главу правительства, но тот был
полностью подотчетен парламенту. Отказ от упоминания социализма в конституции лишь фиксировал реальность: фактически в Алжире (и это давно было ясно) речь о социализме не шла. В то же время статья 40-я конституции гарантировала право на создание политических ассоциаций [10]. Вопреки негативным прогнозам на Западе, Шадли в декабре 1988 г. был в третий раз (после 1979 г. и 1985 г.) избран президентом, причем — при активной поддержке левых (включая ПСА) и умеренных сил, опасавшихся усиления исламо-экстремистов.
Так началась в Алжире "политическая весна". К началу 1989 г. в Алжире насчитывалось уже 19 политических партий. Кроме правящего ФНО и оппозиционной ПСА, а также упоминавшихся выше ФСС и АДА, они ничем себя не проявили. В феврале-марте 1989 г. возникло еще 8 партий. Среди них — "Объединение за культуру и демократию" (ОКД) в Тизи-Узу, берберистская организация, определившая свое место "левее исламистов и правее ПСА, т.е. как позицию централистскую и социал-демократическую". Кредо ОКД — утверждение "исторической и культурной самобытности алжирцев как амазиг", "социальная, культурная и политическая демократия", уважение прав человека и равноправие женщин, активное участие частных предпринимателей в экономическом развитии. Близка к ОКД была Социал-демократическая партия (СДП), определившая себя как "центристскую и стремящуюся к социальной справедливости". Она выступала за "сильное и стабильное государство" и поощрение частной инициативы, "исходящей из исламского либерализма", путем поддержки мелких и средних предприятий.
10 марта 1989 г. в мечети Ибн Бадис в Кубе (район г.Алжир) был создан Исламский фронт спасения (ИФС). Он требовал единства всех мусульман и "полного осуществления глобальной исламской альтернативы всем импортированным политическим, экономическим и социальным идеологиям". Почти все секции ИФС формировались при мечетях, посещение которых было для членов ИФС обязательным (как и взнос 100 динаров и участие в мероприятиях ИФС). Во главе ИФС встал совет из 13 представителей разных областей Алжира. Наиболее известны из них были уже упоминавшийся 58-летний профессор университета Аббаси Мадани, проповедник Али Бенхадж, имам столичной мечети Беназзуз Зебда и радиожурналист Осман Амокран. Кроме того, в совет входили еще шесть имамов различных мечетей. Наиболее значителен из них был, конечно, Аббаси Мадани, узник французской тюрьмы в 1955-
1962 гг., учившийся потом в Алжире и в Англии, знаток не только Корана, шариата, концепций Бен Бадиса и других мыслителей ислама, но и Адама Смита, Прудона, Маркса и Вебера. "Мы хотим, — говорил он, — создания в Алжире исламского государства, далекого от коммунистического Востока и капиталистического Запада".
Почти одновременно с ИФС (1 марта) было объявлено о создании Лиги исламского призыва (ЛИП) во главе с шейхом Мустафой Сахнуном. Она тоже выступала за единство всех мусульман и реформы "в сфере экономики, культуры, образования и информации в соответствии с принципами исламского шариата". Но ЛИП все же признавала законность существования других партий и была согласна даже сотрудничать с ними "во всем, что не противоречит целям Лиги".
Эти, как и возникшие впоследствии другие исламские партии, имели возможность, по наблюдению известного исламоведа Оливье Руа, использовать "люмпенизацию интеллигенции", т.е. окончание вузов "новой категорией воспитанников, плохо знавших и язык, и другие предметы, противостоявших офранцуженной элите. Исламизация стала почти автоматическим способом выдвижения арабизированных элит". Язык и религия стали орудиями в политической и социокультурной борьбе, особенно если противостояли друг другу молодежь и старики, арабы и берберы, бедные и богатые.
В печати упоминались еще и другие организации, в частности, "Национально-демократический фронт Хуари Бумедьена", считавший, что "алжирский народ имеет право жить в условиях демократии" и что было бы иллюзией "навязывать революцию сверху с помощью любых хороших текстов". На деле фронт ограничивался лишь "политическим анализом бумедьеновского опыта". Объявлено было также о создании Исламской демократической партии (ИДП) и о "намерении группы известных дельцов", "адвокатов и журналистов" создать "Алжирскую либеральную партию" (АЛП) [11].
Ажиотаж возрождения многопартийности с самого начала вызывал скептическое отношение. В частности, известный историк Махфуд Каддаш, в принципе выступая за "легальную и конструктивную оппозицию" правящей партии, еще в ноябре 1988 г. предостерегал против "неограниченного плюрализма, при котором господствуют власть денег, дух регионализма и плановость". По его мнению, "значительное число партий" неизбежно приводит к анархии и краху демократической перспективы, что "позволит врагам демократии
установить диктатуру, худшую, чем таковая единственной партии" [12]. К сожалению, пророчество Каддаша во многом оправдалось в дальнейшем.
Из 24 партий, действовавших в Алжире летом 1990 г., четыре были исламистскими: ИФС, ЛИП, "Рабита" ("Связь") и "Умма" ("Община"). И хотя светские организации активно им противодействовали (ОКД даже провел 25 января 1990 г. 100тысячную демонстрацию в столице с требованием ввести преподавание берберского языка по всей стране и не допустить "установления любого государства теократического типа"), страна переживала новый бум исламизма, который так или иначе, с оговорками или без них, фигурировал в идеологическом арсенале почти всех партий, кроме ПСА. Крах прежней идеологии и фактически начавшийся демонтаж старого режима (после того, как президент, несколько позже — премьер и другие министры, официально вышли из ФНО) создали вакуум, который торопились заполнить исламисты [13].
Возникновению идейно-политического вакуума способствовало обнаружившееся в октябре 1988 г. банкротство ФНО, утратившего контроль за событиями и во многом — влияние в массах. Вместо авторитарного Месаадии его генсеком в ноябре 1988 г. стал 62-летний Абд аль-Хамид Мехри, старый интеллигент еще дореволюционной формации, сторонник либерализма и плюрализма. Сам ФНО превратился из единой и единственной правящей партии в аморфное "объединение всех патриотических сил" под формальным (до конца 1989 г.) председательством Шадли. Воспользовавшиеся этим многие технократы и военные стали покидать ФНО, утративший авторитет в глазах масс, считавших ФНО ответственным за все ошибки и провалы 26 лет его правления, но особенно — за экономический кризис 80-х годов, снижение жизненного уровня, падение производства, коррупцию госаппарата. Шадли еще маневрировал, заменив в 1989 г. связанного с левым крьшом ФНО Касди Мербаха на посту премьера своим доверенным лицом Мулудом Хамрушем, максимально облегчив условия для деятельности частного, особенно (с апреля 1990 г.) иностранного, капитала, добившись роста ВНП в 1989 г. на 2,5% (при отрицательных показателях предшествующих лет), переводя предприятия госсектора (128 из 2351 к марту 1989 г.) на новые условия рыночного хозяйствования, повысив почти вдвое в 1990 г. минимальную заработную плату — с 1 тыс. до 1800 динаров. Более того, начался рост производства пшеницы: 614