Как ни парадоксально, террористы и либералы оказались людьми «одной крови». Разница лишь в том, что революционеры готовы были крушить старое под лозунгом «Разрушение есть созидание», а либералы не могли расстаться с надеждами на «прогрессивную» бюрократию. Между тем Маркс и Энгельс признавали террор «исторически неизбежным способом действия», Плеханов старался не отставать от них, относительно Ленина и говорить не приходится. Это формировало известную общественную склонность. И неудивительно, что марксизм стал восприниматься в качестве радикальной антитезы существующей действительности. Такова естественная «магия» перевоплощения идей, претендующих на всеохватность. Особенно в условиях наступившего «империализма». Сегодня этого термина избегают, однако он превратился в «концепт-призрак», монопольно объясняющий происхождение Первой мировой войны (блоковое противостояние великих держав).
Генезис тотального протеста
Как Ленин входил в историю? Откуда появилось само его имя, впервые прозвучавшее в 1901 г.? Существует масса версий, которые носят то наивно-символический, то вульгарно-конспирологический, а то и мистикодемонический характер. Среди них и придумки о сибирской реке Лене, и об одноимённой таинственной даме. Приписывают Ленину и «кражу» фамилии у почтенного члена Вольного экономического общества. К числу наиболее экзотических версий относится ссылка на «VaticaniumLehnimsz» -- древнее пророчество германского монаха, ставшее известным в конце XVII в. Исследовали не обращали должного внимания на то, что «Ильич» вырос в добропорядочной патриархальной семье служилого дворянина в провинциальном захолустье (так и позднее называли Симбирск). Поначалу Володю считали ребёнком «проблемным» (научился ходить лишь в три года). Затем последовало что-то вроде интеллектуальной и физической гиперкомпенсации -- он буквально стал терроризировать ближних своими отнюдь не безобидными шутками и выходками. Отсюда гипотеза американского исследователя Ф. Помпера: псевдоним, в происхождении которого Ленин не признался даже собственной жене, связан с преодолением былой «лени». Не случайно использовавший более 160 псевдонимов Ульянов из цензурных соображений в шутку предложил подписать свою книгу «Империализм как высшая стадия капитализма» именем Н. Ленивцына. В своё время версия Помпера зацепила и меня.
Историки, как и всякие позитивисты, не любят психоаналитических гипотез. Между тем в символическом смысле версия Помпера ничуть не хуже известных. Это видно из траектории последующей жизни Ленина.
О том, что Ульянов-Ленин был в гимназии «первым учеником», известно широко. Учителя его любили; учащихся он «подтягивал» -- втянувшись в познавательный процесс, стал выступать в роли не только обучаемого, но и поучающего. А дома просто «бунтовал» против косного, как ему казалось, «порядка». Выдающийся интеллект в сочетании с холерическим темпераментом естественным образом порождал стремление растормошить «сонных» людей.
После смерти отца, казни брата и окончания гимназии, лишившись патерналистских сдержек, Ленин оказался в роли обычного -- «вечно недовольного» -- студента Казанского университета. Позднее, в Петербурге, чтобы занять ставшее привычным место наставника, он, словно по инерции, приступил к созданию «своей» партии, по иронии судьбы получившей историческое имя большевиков. Но для начала предстояло самоутвердиться на фоне более известных «легальных марксистов». Удалось и это. В отличие от Струве, с его «Критическими заметками», он написал куда более внушительный труд «Развитие капитализма в России». Основная мысль книги: в сельском хозяйстве России, вопреки мнению народников, успешно развивается капитализм. Позднее он отмечал, что «перебрал» по части «успехов». Люди, поднявшиеся над собственными комплексами, со временем перестают стыдиться былых заблуждений.
Ленин-«учитель» по-разному «подавлял» людей. Как-то Богданов отметил огромный «внешний аппарат учёности» в его книге: «Тысячи имен и цитат проходят перед читателем в дикой пляске, оставляя в неопытном человеке чувство тревожной растерянности перед той бездной знания, в какую проникло глубокомыслие автора». Однако Ленину этого было мало.
Из раннего ощущения чувства собственного превосходства над окружающими обычно рождаются деспотические характеры. У Ленина эта наклонность микшировалась стремлением встать вровень с главными мыслителями современности. Оборотной стороной стало нетерпимое отношение к интеллектуальным конкурентам. Отсюда и глубочайшее почтение к покойным Марксу и Энгельсу, и болезненное разочарование в ещё одном кумире -- Плеханове, и презрительное третирование «Иуды»-Струве. В результате в ближайшем окружении удерживались либо немногочисленные почитатели, глядевшие ему в рот, либо временные «попутчики». Остальные являлись или становились «врагами».
Конечно, не случись Первой мировой войны, феномен Ленин никак бы не состоялся. До 1914 г. он был знаком с трудами Гегеля лишь в пересказе Маркса. Предполагалось, что последний «материализовал» диалектику, поставив её «с головы на ноги». К необходимости изучения непосредственно Гегеля Ленин пришёл лишь в 1914 г., законспектировав «Науку логики». На полях он отметил, что «нельзя вполне понять “Капитал” Маркса, не проштудировав и не поняв всей “Логики” Гегеля». По его мнению, «никто из марксистов не понял Маркса XIV века спустя». Эту «загадочную» фразу исследователи трактуют по-разному. Между тем у Ленина речь шла о «диалектике» не столько мысли, сколько чувства. Шок от мировой войны, казавшейся невозможной из-за тогдашнего скачка глобализации, связанного с колоссальным прогрессом экономики и финансов, был способен перевернуть сознание европейцев. Появилась масса умозрительных проектов тотального переустройства Европы: от социалистических «Соединённых Штатов Европы» (поддержанных Троцким) до консервативной пангерманистской «Срединной Европы» Ф. Науманна. Ленин предложил нечто более радикальное -- «Соединённые Штаты Мира». Вспомнил он и о теории империализма Дж. Гобсона (1902), и о «революционной» колониальной периферии.
Но главное «открытие» заключалось в другом. Если империалистический мир воплотил в себе интеллектуальную ложь буржуазной эпохи, то «перевернуть» его сможет только идея-антагонист. Отсюда представление о превращении «войны империалистической в войну гражданскую». Вероятно, для того чтобы усвоить, что миром вопреки мнению экономистов правят идеи, Ленину следовало бы обратиться не к Гегелю, а к Ницше.
Считается, что Ленин только и делал, что менял взгляды, а потому всю его деятельность можно поделить на «периоды». Только в реальной жизни револю-ционера-подвижника выделяются не периоды, а траектории -- идей, мыслей, поступков. И они сливаются в траекторию судьбы. А от последней, как говорится, не убежишь.
Формально Ленин действительно только и делал, что «менялся». В этом вроде бы убеждают его тексты. Однако он оставался последователен в главном -- в вере, которую исповедовал. Прочее было «тактикой». Ради примитивной, но энергетически мощной идеи-утопии, заложенной в «Коммунистическом манифесте» и превращённой в монументальную глыбу с помощью первого тома «Капитала», он был готов пожертвовать многим. Так, ради сохранения притягательной простоты учения Ленин злобно одёрнул «эмпириомонистов», не без оснований подозревая, что «усложнение» утопии ослабит её профетическую мощь; чтобы ослабить шок от лозунга «поражения собственного правительства» в начале Первой мировой войны, сочинил неуклюжую статью «О национальной гордости великороссов»; стремясь поддержать веру в грядущий тотальный переворот, начал писать «Статистику и социологию», привлекая внимание к революционному потенциалу империалистических колоний. Мучительно долго работал над энциклопедической статьёй «Карл Маркс», чтобы показать, что великий наставник мыслил «системно», а не формально-логически. Немалую изворотливость продемонстрировал также в «Государстве и революции», пытаясь убедить не только других, но и самого себя, что централизм «диктатуры пролетариата» это «высшая форма демократии». Наконец, на II съезде Советов фактически признал своим союзником «мелкобуржуазное» крестьянство.
Меняется всё. Не меняется разве что камень. И пресловутый «камень» (или «снаряд» Маркса) Ленин всегда держал за пазухой для борьбы против всех чужих, неверных и колеблющихся.
Конечно, в эпоху бессмысленнейшей из войн Ленин предложил утопичный план: из общеевропейского антивоенного бунта, поддержанного колониальной периферией, не мог вырасти мировой социализм. Но человека, всерьёз воспринимавшего «сны Веры Павловны» и взвинченного своеобразно понятой «диалектикой», уже ничто не могло смутить. И ему «повезло»: бывают времена, когда возникает грандиозная иллюзия воплощения утопий.
Революция и её образы
Февральскую революцию Ленин, подобно всем революционерам, «проглядел». Не удивительно: события развертывались не по марксистскому, а скорее по бакунинскому сценарию. В стране с преобладающим крестьянским населением впору было ждать русского бунта -- как всегда «беспощадного» (хотя не столь «бессмысленного»). Люди требовали окончания войны, не говоря уже о «земле и воле». Между тем метафорой, определяющей поведение европеизированной части общества, стала демократия. Но ей требовалась эмоциональная подпорка. И, как проницательно высказался Троцкий, «чтобы бороться за конституцию, интеллигенции понадобился идеал социализма». В марте 1917 г. этот фактор сказался в полной мере. Однако в глазах традиционалистских низов социализм выступил не учением неведомого Маркса, а синонимом вожделенного социального рая. Нарастала жутковатая психоментальная ситуация: «Верования господствовали над идеями... Словесные формы царили без всякого понимания», а «в психике масс боролись два влечения: мечты о получении кусочка выгоды в новой жизни и скрытое сожаление о потерянном рае».
Глубинный антагонизм 1917 г. определялся не столкновением «пролетариата и буржуазии» и даже не противостоянием «верхов и низов», а остро выявившейся несовместимостью культур европеизированных элит и традиционалистских масс. Отсюда борьба символов: одни за «демократию», другие -- за ещё более призрачный «социализм». Ленин попытался «диалектически» примирить то и другое, неслучайно впадая в вульгарную демагогию (символично, что особенно часто она лилась с балкона «модерного» дворца бывшей царской фаворитки М. Кшесинской).
За Лениным двинулся не столько «передовой класс», истощённый борьбой за выживание, сколько масса расхристанных солдат -- недавних крестьян, уставших от «непонятной» войны. Сам он это понимал: «Лишённые возможности получить ясные руководящие указания, инстинктивно чувствующие фальшь и неудовлетворительность позиции официальных вождей демократии, массы принуждены ощупью сами искать пути... В результате под знамя большевизма идёт всякий недовольный, сознательный революционер, возмущённый борец, тоскующий по своей хате и не видящий конца войны, иной раз прямо боящийся за свою шкуру человек». Примечательно, что «сознательный революционер» и шкурник поставлены в один ряд. Большевизм черпал силы из источника, который предписывал не Маркс, а Бакунин. Для осуществления подобной задачи требовалась доходящая до слепоты вера в осуществимость своих идеалов.
Характерно, что в 1917 г. Ленина невольно «подпирали» другие социалисты, тайно надеявшиеся, что ни один нормальный марксист не пойдёт на авантюру захвата власти. «Не бойтесь чрезмерно политических чрезмерностей Ленина», -- успокаивал Чернов. Впрочем, впоследствии он показал себя более проницательным автором: писал, что «большой человек» Ленин «в нескончаемой фракционной борьбе развил в себе несравненную мускулатуру гладиатора, профессионала-борца... ежедневно изобретающего новые трюки и уловки, чтобы положить противника на обе лопатки». Обладание «изумительным хладнокровием, способностью в самых опасных положениях не теряться» делало его поистине неуязвимым (заметим, что Ленин действительно был неуязвим для политиков, пассивно ждавших прихода «хозяина земли Русской» в лице Учредительного собрания). Вместе с тем в «необыкновенной целостности натуры» заключался «секрет умения Ленина импонировать своим сторонникам». Что касается врагов, то они всегда были для него «не живыми людьми, а подлежащими уничтожению абстрактными величинами».
Это видели многие. «Русские бунтари 1917 года выступили под знаменем марксизма, но их тактика и даже ближайшая их программа вовсе не совпадала с идеями научного социализма: они предали забвению все предпосылки социального историзма и, подобно Бакунину, опираясь на тёмные непросвещённые массы, стремились ввергнуть страну во все случайности анархии со странною надеждою выплыть в океане бушующего строя “без руля и без ветрил”». Сегодня, когда исследователи изучают возможности «нелинейного прогнозирования», сентенции Чулкова кажутся наивными. Ленин мог до бесконечности заклинать, что «учение Маркса всесильно, потому что верно», однако он так или иначе действовал по законам социально-революционной синергетики: сложноорганизованная система возрождается в результате тотальной эмоциональной перетряски на «клеточном» -- человеческом -- уровне.
События 1917 г. были для Ленина сплошной чередой мелких неудач, которые тем не менее обернулись триумфом. Возвращение через враждебную Германию поначалу никого не удивило, а позднее впечатлило не столь основательно. Ленинские «Апрельские тезисы» не без оснований сравнивали с бредом сумасшедшего, но Апрельский кризис показал, что массы способны пойти именно за «сумасшедшим». Ленин отнюдь не планировал июльский бунт в столице, который объявили сделанным на «немецкие деньги». Но даже это не помогло противникам -- из реального политика Ленин превратился в революционный миф. Его поносили в сатирических журналах, о нём рассказывали небылицы, однако в обществе крепло убеждение, что большевики вот-вот выступят, а противостоять им некому. Так, Оболенский вспоминал, что как раз в те дни вновь увидел Ленина, когда тот «произносил отвратительно-демагогическую речь с балкона особняка Кшесинской». Но вождь адресовался отнюдь не интеллигентам типа Оболенского. Постоянные слушатели -- преимущественно солдаты -- подхватывали из его речей невероятный заряд ненависти, передаваемый, что примечательно, деловым, обыденным тоном. Происходил выплеск внутренней агрессии -- рессентимента, аккумулированного «буржуазным прогрессом» и взвинченного неурядицами, связанными с продолжением войны.