Цитируемые высказывания взяты из сборника отзывов на смерть Ленина. Конечно, это была коминтерновская акция. Редактор сборника В.Д. Виленский был «нераскаявшимся» троцкистом. Автор предисловия В. Сольский в 1929 г. стал невозвращенцем. Среди зарубежных коммунистов, искренне восторгавшихся Лениным, нашлись «перерожденцы», уже в 1920-х гг. отшатнувшиеся от реалий советского «социализма».
Но были и другие, чьё независимое мнение использовалось для поддержки культа покойного вождя. Политик и математик П. Пенлеве признавал, что Ленин -- «поразительная личность, трудно понимаемая людьми Запада». Профессор Сорбонны и вице-председатель Лиги защиты прав человека В. Баш, не принимая революционного террора, отмечал, что Ленин «не боялся жестокости, когда она была нужна для дела, в которое он верил». Британский профсоюзный деятель Р. Вильямс полагал, что «потомство будет судить о Ленине как о самой великой личности», созданной войной и её последствиями. По его мнению, он «сочетал в своей личности совершенный идеализм с совершенным реализмом».
Но прозвучал ещё один многозначительный отклик. Депутат рейхстага из «партии Стиннеса» К. фон Охеймб заявила: «Лениным я всегда восхищалась как человеком, который душу свою отдал за свой народ. Дай бог нашему немецкому народу в его тяжёлую годину человека, подобного Ленину!»Это отдавало жутковатой символикой: «угольный магнат» Г. Стиннес считался человеком, расправившимся чужими руками с пацифистами вроде В. Ратенау и проталкивающим наверх А. Гитлера. Он хотел возродить «великую Германию», используя для этого мощные социальные программы и оратора-демагога. Ясно, что и в веймарской Германии пытались взять на вооружение по-своему понятый опыт «вождя».
Фигура Ленина порождала разительные перверсии социального воображения. В 1925 г. бывший колчаковский пропагандист Н.В. Устрялов, превратившийся в покаянного «сменовеховца», разделял убеждение, что в лице Ленина Россия столкнулась с «воплощённой стихией революции, медиумом революционного гения». Подобно тому, как христианство подчинило себе куда большее число народов, нежели римские императоры, «живые массы человеческие» во всём мире «с увлечением и азартом» заплатили ужасную дань «лукавству Исторического Разума», составленного из марксистских пророчеств.
Упоминавшийся Л.А. Данилкин лихо использует и реалии, и вымыслы, окружавшие и окружающие Ленина. В дело идут и поверхностные аллюзии, и откровенный «стёб», привлекательный для «клипового» молодёжного сознания. Но его книга (сделанная в нескольких коммерчески завлекательных вариациях), безусловно, полезна. Она помогает преодолеть инерцию «кабинетного» восприятия её героя, а заодно отбросить постыдный конспирологический вздор.
Историю важно «чувствовать» изнутри, а не домысливать соответственно запросам близорукой современности. Ленина бесили авторы, стремящиеся «раскладывать всё по полочкам». Школярство убивает историю, однако наука, противоестественно совокупившись с утопией, уводит её в бесконечность самообмана. Троцкий пытался разрешить проблему «сознательного» и «стихийного», над которой до сих пор бьются исследователи ленинской мысли. «Марксизм считает себя сознательным выражением бессознательного процесса, -- писал он. -- Высшее теоретическое сознание эпохи сливается... с непосредственным действием наиболее... удалённых от теории угнетённых масс. Творческое соединение сознания с бессознательным есть то, что называют обычно вдохновением. Революция есть неистовое вдохновение истории». Конечно, Ленин с Троцким проиграли. «Вдохновение» попросту иссякло, что случается со всеми революциями. Но идея осталась, и Троцкий отчаянно пытался вдохнуть в неё утопическую энергию до самого конца своей неприкаянной -- и тоже символичной -- жизни.
Дело не только и не столько в особенностях доктрины. Решающее значение приобретала специфика её восприятия людьми той или иной эпохи и культуры. Европейская ментальная традиция базировалась на рационализме, порождающем склонность к позитивизму и эмпиризму. Ленин и Революция смогли сбить, пусть на время, эту когнитивную установку. В результате возникла ситуация, когда марксизмом могли соблазниться и учёный-схоласт, и обыватель, твёрдо уверенный, что завтра будет лучше, чем вчера. «Восстание масс» усилило феномен «замещённой реальности». Неслучайно И.В. Сталин столь старательно манипулировал плановыми показателями «строительства социализма». Эстафету по-своему подхватил Н.С. Хрущёв, вздумавший к 1980 г. допрыгнуть до вожделенного коммунизма. И даже М.С. Горбачёв объявил перестройку продолжением дела Октября. Провал этих затей не поколебал имиджа марксизма. Все связанные с ним неудачи были отнесены к разряду личных ошибок и нелепостей.
Люди различают в прошлом то, что им «удобно» видеть. Этому подыгрывают словно выпрыгивающие из небытия идеи и теории, утопии и метафоры.
Этот процесс бесконечен. Только не стоит забывать, что внутри него -- живые и несовершенные люди, поддерживающие устойчивость своего непростого бытия с помощью вечно живой традиции. Они «отомстят» экспериментаторам.
Строго говоря, Ленин был злым порождением злой эпохи. Но, взглянув на него сквозь призму гегелевской диалектики, может показаться, что он стал светлым её отрицанием. А потому до сих пор ломаются копья в спорах о Ленине и революции.
Вопрос о живучести марксизма в России не следует сводить к насильственному навязыванию или конформистскому восприятию «монистического» взгляда на историю. Советский «марксизм» вырос из «чуда» революции. Он помог придать старому строю инфернальные черты, социальному насилию -- сакрально-жертвенное качество, а его революционным плодам -- облик «великого свершения». Массам он оставил в наследство перманентный образ врага -- аналога нечистой силы в лице «буржуазии», а затем «мирового империализма». Всё это резонирует с природой человека. В связи с этим совсем несложно в очередной раз уверовать в непорочность полузабытого учения. А потому марксизм как последняя холистическая радикально-утопическая доктрина способен к бесконечной реинкарнации, ибо всякий очередной «прогрессивный» общественный строй словно в насмешку будет обещать всё что угодно, и при этом вновь не выполнять своих обещаний.