Качества получаемого «знания» частично совпадают с «ценностями», о которых говорил Р. Мертон, в частности, указывая на его «универсализм» и «коллективизм» «Мертоновский этос науки -- идеальная модель научной деятельности во времена классической науки». Мирская Е. З.Р. К. Мертон и этос классической науки // Философия науки. Этос науки на рубеже веков. Вып. 11. М.: ИФ РАН, 2005. С. 20.. Ключевым условием обретения знания объявляется следование методологии, причем из различных способов получения «знания», пожалуй, наибольший вес приобретает сравнение, позволяющее отличить сущностные качества вещи от ее вторичных качеств. Подтверждение истинности знания в рамках классической модели чаще всего осуществляется путем указания на его соответствие природе вещи («корреспондентская теория истины»). Важнейшей постулируемой характеристикой научного знания объявляется его целостность -- одни суждения о предмете, вынесенные в рамках одной науки, не могут противоречить суждениям в рамках другой, в случае противоречия одно из них неминуемо должно считаться ложным.
В конечном счете именно отсылка к универсальному характеру научного «знания» позволяет заявлять ряду мыслителей ХУШ-ХГХ веков о его принципиальном эпистемологическом превосходстве над другими формами знания. Обычно эти формы не рассматриваются в рамках классической модели как самостоятельные формы знания, а скорее как заблуждения, основанные либо на неверных представлениях субъекта («теология»), либо не обладающие правильными средствами проверки суждений и не избежавшие воздействия частных точек зрения по вопросам онтологии и гносеологии («философия»).
Неклассическую модель характеризуют серьезным пересмотром субъект-объектных отношений. Исторически ее становление принято связывать с кризисом рациональности на рубеже Х1Х--ХХ веков, формированием в западноевропейской философии феноменологического направления как альтернативной классическому рационализму познавательной стратегии, а также широкому спектру научных революций в естественных науках Степин В. С. Классика, неклассика, постнеклассика: критерии различения // Степин В. С. Постнеклассика: философия, наука, культура. СПб., 2009. С. 249-295.. Неклассическая модель обычно обосновывается отсылкой к сочинениям Нильса Бора, утвердившего принцип дополнительности в рамках квантовой теории, и Альберта Эйнштейна, показавшего время и пространство как относительные категории в рамках теории относительности.
Ключевым качеством субъекта и объекта исследований в рамках неклассической модели признается их общее единство и изменчивость. В неклассической модели субъект и объект познания оказываются взаимозависимыми, так что само понятие субъ- ект-объектных отношений начинает рассматриваться не столько как отношения субъекта и объекта, сколько как целостная система, в которой субъект и объект оказываются связаны друг с другом настолько, что их разделение представляется всего лишь эвристической гипотезой, но не жесткой констатацией факта. В то же время эта система рассматривается как находящаяся в процессе постоянной трансформации, вследствие чего возникающее «знание» оказывается относительным конкретных состояний субъекта и объекта.
Главным качеством субъекта познания оказывается в противовес классической модели его вовлеченность в процесс изучения объекта, что особенно ярко проявляется в гуманитарных науках О современных попытках создания такой философии познания см.: Микеши- на Л. А. Философия науки. Современная эпистемология. М., 2005. С. 33-38.. Наиболее ясно этот тезис иллюстрирует феноменология, постулирующая необходимость вовлечения субъекта исследования в деятельность объекта: если ты хочешь понять другого, тебе необходимо пережить то, что он испытал Показательна в этом отношения феноменология религии, зачастую утверждающая необходимость религиозного опыта для понимания религии: «Мы призываем вспомнить момент сильной и наиболее возможно односторонней религиозной возбужденности. Того, кто не может этого сделать или кто вообще не испытывал такого момента, мы просим далее не читать». Отто Р. Священное. Об иррациональном в идее божественного и его соотношении с рациональным. СПб., 2007. С. 15.. Другим, не менее важным качеством оказывается зависимость субъекта от контекста, в котором он находится -- наука как деятельность по производству «знания» обусловлена культурными и социальными факторами, определяющими содержание мышления субъекта, в том числе и содержание его теорий «Конструктивистский» подход предлагает рассматривать научное знание как результат человеческой деятельности, созданный с помощью локальных культурных и материальных средств, а не как следствие откровения предзаданного порядка природы». Golinski, J. (2005) Making Natural Knowledge. Constructivism and the History of Science, p. XVII. Chicago: Chicago University Press..
Апелляция к чувству в рамках феноменологической программы подчеркивает выраженный иррациональный характер способа познания, характеризующийся как «эмпатия», «инсайт», «вживание». Вычленение причин явления как конечный результат исследования объявляется бесперспективным и заменяется дескрипцией, благодаря которой становится возможным проведение сравнения и установление классификации изучаемых феноменов.
Появляющееся в результате взаимодействия субъекта и объекта «знание» оказывается всегда относительным опыта взаимодействия субъекта и объекта и, соответственно, не может претендовать на абсолютный характер. Как представляется, именно «опыт», взятый во всей его полноте, определяет ситуативность «знания». Соответственно, обоснование ценности такого знания часто проводится либо по социальному критерию («конвенцио- налистская» теория истины), либо по прагматическому (идея полезности независимо от истинности). При этом, указывая на релятивность «знания», некоторые современные философы науки заключили, что различные формы знания, например теологическое и научное, по крайней мере чисто теоретически должны быть признаны как равноценные. Отсюда следует, что ни одно из них не может претендовать на эпистемологическое превосходство и опираться на политику как средство отстаивания собственного видения мира Фейерабенд П. Против метода. Очерк анархистской теории познания. М., 2007. С. 36..
Конфликт науки и религии в Новое время и вера в «реальность»
С точки зрения истории науки классическая эпистемологическая модель формируется в раннее Новое время через постепенное противопоставление другим формам познания. Это событие, которое в старой историографии принято обозначать как «Научная революция» Автор сознательно совмещает два типа риторики -- «процессуальную» и «событийную». Споры между представителями старой и новой историографии отражают различные методологические установки историков: одни ориентированы на установление различий между формами знания, другие -- на установление сходств, одни -- на установление границы между эпохами, другие -- на их взаимосвязь. В противоположность этой в общем-то бесперспективной борьбе стоит утверждать дополнительность различных описаний, и не отвергать «классический», «презентистский» взгляд на историю, хотя бы потому, что именно он придает целостность истории и наделяет ее мифологическим значением, обеспечивающим единство научного сообщества через осознание единства собственной истории., можно рассматривать как водораздел, пролегающий между «старым» и «новым» временем. Научная революция представляет собой длительный процесс формирования новых эпистемологических приоритетов, начавшийся в Западной Европе в XVII веке и закончившийся в XIX столетии.
Научной революции сопутствовал отказ от «старой» научной картины мира, связанной с христианской систематической теологией Барбур Й. Физика и метафизика в XVII веке // Барбур Й. Религия и наука. История и современность. М., 2001. С. 3-37.. Постепенное ослабление ее влияния сопровождает Научную революцию, выступающую в качестве значимого фактора европейской секуляризации, постепенно выводящей христианское учение, наравне с другими «религиями», из публичной сферы. Ее окончание приходится на начало XIX века и маркируется появлением философии первого позитивизма, предложившего целостное теоретическое осмысление «науки» как самостоятельной сферы человеческой жизни Этот подход перекликается и, одновременно, полемизирует с позицией, представленной в работах Э. Каннингема: Cunningham, A. and Williams, P. (1993) «De-Centring the `Big Picture': `The Origins of Modern Science' and the Modern Origins of Science», The British Journal for the History of Science 26 (4): 407-432. Общий обзор истории трактовок отношений науки и религии начиная с О. Конта, см.: Gregory, F. (2003) «Science and Religion», in From Natural Philosophy to the Sciences: Writing the History of the Nineteenth-Century Science, pp. 329-358. Chicago: University of Chicago Press.. Именно в это время получают широкое распространение базовые понятия европейского модерна -- «наука», «религия», «культура», «общество», выступающие в качестве инструмента восприятия образованным европейцем окружающего его мира. В этой связи широкое обсуждение в XIX столетии конфликтного характера отношений между «научным знанием» и «христианской теологией» продуктивно рассматривать как следствие утверждения новой эпистемологической парадигмы.
Вместе с тем отношения между «религией» и «наукой» имеют куда как более сложный характер, не раз заставлявший философов Нового времени сопоставлять их не через противоречие их частного содержания, а через нахождение общих характеристик как целостных систем знания. Одним из оснований западноевропейской научной традиции является пифагорейско-платоническая универсальная идея, доступ к которой обеспечивается при помощи рациональных математических доказательств, а эксперимент выступает в качестве средства проверки «универсальности» полученных данных «Реальный мир -- мир, подчиняющийся исключительно количественным зависимостям... Математика -- язык и совершенная модель Вселенной». Светлов В. А. Метод идеализации Галилео Галилея: математика как язык природы // Светлов В. А. История научного метода. М., 2008. С. 97.. Все, что не поддается математическому исчислению, объявляется непознаваемым средствами науки и выносится за скобки научного исследования. Однако изначально идея математического познания, прежде всего потому, что оно было универсальным и общим, напрямую связывалась с божественным познанием В современной историографии вопрос о соотношении «науки» и «религии» в ранней греческой философии остается дискуссионным, принимая во внимание как относительный характер исследовательских понятий, так и насыщенность ранней греческой историографии науки мифологическим материалом. См. больше на примере учения Пифагора и его интерпретаций: Жмудь Л. Я. Пифагор и ранние пифагорейцы. М., 2012.. Этот взгляд на познание природы как своего рода богопознание (или, в рамках христианской традиции, мягче, как познание божественного Замысла по его творению) в общем и целом характерен и для основателей европейской науки. Обоснованию этого тезиса посвящено большинство исторических трудов о проблемах взаимоотношений «науки» и «религии» в раннее Новое время. Некоторые исследователи предполагают, что система организации научного знания и его этический кодекс также коррелировали с «религиозными» образцами: Сапрыкин Д. Л. «Научный орден» Фрэнсиса Бэкона: зарождение научного общества нового типа // Науковедение, № 3. М., 2000. С. 194-208; Merton, R. (2000) Science, Technology and Society in Seventeenth Century England. New-York: Howard Fertig.
Таким образом, важным сходством, сближающим классическую модель научного познания и теологию, несмотря на то, что они исходят из различных по содержанию онтологии (что действительно существует) и гносеологии (как можно познать то, что существует), является утверждение веры в существование подлинной реальности и в принципиальную возможность для человека до нее добраться. Именно такой «верой» можно объяснить столь характерное для научного мышления желание выбираться за пределы концептуальных каркасов «Я верю в „абсолютную“ или „объективную“ истину в смысле Тарского (хотя я, конечно, не абсолютист в том смысле, что не считаю, что я или кто-то еще имеет истину у себя в кармане)... Я допускаю, что в любой произвольно взятый момент мы -- пленники концептуального каркаса наших теорий, ожиданий, нашего предшествующего опыта, нашего языка. Но мы пленники не в буквальном смысле: если захотим мы можем вырваться из нашего каркаса когда угодно. То, что разные каркасы подобны взаимно непереводимым языкам -- это догма и догма опасная». Поппер К. Нормальная наука и опасности, связанные с ней // Кун Т. Структура научных революций. М., 2003. С. 323. См. также о религиозных основаниях научного мышления: Маркова Л. А. Наука и религия глазами христианского богослова С. Яки // Философско-религиозные истоки науки М., 1997. С. 219-264., создаваемых человеческим мышлением, так же как и противопоставлять добытое «знание» прежнему «знанию», объявляя об очередной Научной революции и постепенном приближении к пониманию сути изучаемого объекта «Великие умы, заложившие фундамент современной цивилизации, такие как Джон Локк, имели причины для недовольства традиционной догматической теологией, хотя они не совсем правильно понимали, на чем именно основано это их отношение. Их подлинным врагом было учение о догматической завершенности -- учение, которое с равной силой процветало и процветает в рамках теологии, науки и метафизики». Уайтхед А.Н. Приключения идей. М., 2009. С. 208..
Вместе с тем по мере того, как конфликт между «наукой» и «религией» приобретает идеологическое и социальное измерение, «наука» начинает рассматриваться как форма познания, раскрывающая законы естественного мира независимо от какого-либо отношения получаемого ею знания к идее Бога. В свою очередь, «религия» начинает опознаваться как часть естественной природы человека, ее источниками (независимо от того, о какой религии идет речь) в XVII-XIX веках все чаще объявляются, с одной стороны, чувства и мышление человека, с другой -- природа, доступная его интерпретации и переживанию «Я утверждаю, что космическое религиозное чувство является сильнейшей и благороднейшей из пружин научного исследования... Только тот, кто сам посвятил свою жизнь аналогичным целям, сумеет понять, что вдохновляет таких людей и дает им силы сохранять верность поставленной перед собой цели, несмотря на бесчисленные неудачи. Люди такого склада черпают силу в космическом религиозном чувстве. Один из наших современников сказал, и не без основания, что в наш материалистический век серьезными учеными могут быть только глубоко религиозные люди». Эйнштейн А. Собрание научных трудов. М., 1967. Т. IV, Ст. 39. С. 126..
Противопоставление «науки» и «религии» в Новое время имеет три основных измерения -- эпистемологическое (Бог и Природа как различные предметы познания, различие методов познания), социально-политическое (борьба социальных институтов и их участие в борьбе за власть), идеологическое (противоречие описаний каких-либо событий и процессов). Конфликт между наукой и религией в Новое время опознается различными способами, однако наиболее характерным было противопоставление со стороны многих ученых общих положений «универсальной» науки частным мнениям религии Известный девиз Лондонского королевского общества Nullius in verba как нельзя лучше передает характерное отношение к мнению авторитетов, если оно не основано на экспериментальном доказательстве. Пропаганда такого отношения становится расхожим местом в сочинениях ряда французских просветителей, а законченную концептуальную форму получает в первой позитивистской философии (см.: ОслерМ. Религия и меняющаяся историография научной революции // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. М., 2013. № 1. С. 31-52).. Кроме того, наука претендовала на открытие общего «естественного» основания многообразного мира человеческой культуры, а также позиционировала себя как универсальную площадку для диалога между людьми.