Материал: Проблемы социальных и гуманитарных наук. Радугин А.А., Перевозчикова Л.С

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 2 (15), 2018

есть шанс создать истинно современную, конкурентоспособную, национально-особую систему образования»[2.C.19].

Таким образом, ставится вопрос о том, может ли философская этика способствовать нравственному развитию личности, так необходимого для педагогического процесса?

Представляется, что один из существенных моментов нравственного воспитания, который содержится в философской этике, заключен в идее национального самосознания, которая может привести к созданию «национально-особой» (А.П.Валицкая) системы образования, которая оказывается еще и конкурентоспособной: «Болонский процесс, означающий движение к единому европейскому образовательному пространству, предлагая общую схему уровней и критериев качества образования, не исключает своеобразия национальных систем. Более того, именно это многообразие и определяет богатство, гибкость, открытость внеевропейского, а в перспективе – всемирного, образовательного пространства» [2.C.9].

Итак, воспитательный потенциал этики содержится в следующих аспектах: Во-первых, через непосредственное обучение основам национального самосознания;

во-вторых, через выявления нравственной доминанты русского национального самосознания; в-третьих, через выработку философии образования, которая будет адекватной методологией обучению нравственным основам русского национального самосознания.

Прежде всего, необходимо понять, что такая реальность как нравственное самосознание существует. Каким образом дать почувствовать эту реальность в себе молодому человеку, который сегодня вообще часто лишен какого-бы то ни было самосознания? Современный философ А. А. Корольков пишет: «Сверхзадачей сегодняшнего образования становится возвращение народной культуры в души детей, чтобы эта тысячелетняя, родная для многих поколений культура стала неотъемлемой от их личностного развития, чтобы они нашли живое единение с историей»[3.C.73].

Это действительно серьезная проблема современного образования – отрыв от своих национально-духовных корней. А. А. Корольков совершенно справедливо говорит о том, что с трудом сегодня входят в речевой оборот такие словосочетания как «русская школа», «русская педагогика», «русское образование». Это обусловлено общей кризисной ситуацией в нашей культуре, которая находится, по словам автора «у края падения в бездну безнационального бытия». В этой ситуации образование оказывается чуть ли не единственным оплотом национальных святынь: «Образование – это просветление человека культурой, его самопознание, в том числе и в отношении к своему Отечеству и традициям своего народа. Нынешнее самопознание человека протекает в весьма неблагоприятной среде, где все светлые, исторические выверенные ценности и ориентиры подвергаются отрицанию, осмеянию и имитации»[3.C.98].

Вслед за В. В. Зеньковским А. А. Корольков говорит о «педагогическом позитивизме» как об одном из наиболее опасных направлений в XX веке. Поскольку в основании его лежит вера в науку как возможность абсолютного познания и на его основе создание системы абсолютного управления человеком, то именно в этом и заключена главная опасность - превращение человека в бездушный механизм. Оборотной стороной позитивизма, как правильно подмечает современный философ, является мистика в ее восточно-оккультном обличии.

И то, и другое противоречит духовным традициям национальной культуры, в которой нет сильных традиций позитивизма и мистицизма. Предстоит трудный и долгий путь обретения своих духовных ценностей, о котором А. А. Корольков говорит так: «Весь XX век Россия прожила с искренним отторжением лиц и идей, коими понемногу теперь начинает гордиться: Серафим Саровский, Николай II, Столыпин, Победоносцев, Константин Леонтьев, Врангель… сотни имен и стоящих за ними дел, мыслей можно перечислять. В данном случае

136

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 2 (15), 2018

важно осознать, что готовность к приятию духовных ценностей складывается сложнее, чем способность к восприятию политических и научных метаморфоз, причем стократ сложнее эта готовность оказывается у самих педагогов, чем у школьников и студентов»[3.C.114].

Иными словами, актуальным в нынешнем состоянии является образование самих педагогов, которые в своем большинстве оказываются нечувствительными к духовным основам национального бытия. Для педагога любовь к Родине, к Отечеству, к национальным святыням есть одно из существеннейших нравственных качеств человека. Однако, ему чуждо абсолютизирование ценностей свой культуры в ущерб другим. Это нравственный универсализм, учитывающий национальное своеобразие как исключительно важную и значимую ценность и в тоже время способный преодолеть национальную исключительность и изолированность. Именно философская этика дает такое позитивное решение национального вопроса, нравственный потенциал которого необходимо использовать в современном процессе образования.

Библиографический список

1.Гусейнов А. А. Об этическом образовании // Вестник РФО, 2(26), 2003.

2.Валицкая А. П. Новая школа России: культуротворческая модель. – Санкт-Петербург: изд. РГПУ им. А.И. Герцена, 2005.

3.Корольков А. А. Русская духовная философия - СПб. : Изд-во Рус. Христиан. гуманит. ин-та, 1998.

137

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 2 (15), 2018

УДК 171

М. В. Черников, Л. С. Перевозчикова

ЭТИЧЕСКАЯ ПОЗИЦИЯ Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО

В статье раскрывается этическая позиция Ф.М. Достоевского, которая определяется как этика персонализма. Прослеживается проведение и художественное обоснование этики персонализма в творчестве Достоевского на примере таких его произведений, как «Записки из подполья», «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы». Делаются обобщающие выводы.

Ключевые слова: русская духовная культура, русская этическая мысль, этика персонализма, Ф.М. Достоевский, «Записки из подполья», «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы».

M. V. Chernikov, L. S. Perevozchikova

THE ETHICAL POSITION OF F. M. DOSTOEVSKY

The article reveals the ethical position of F. M. Dostoevsky, which is defined as the ethics of personalism. Execution and the artistic justification of the ethics of personalism is traced in the works of Dostoevsky on the example of such of his works as "Notes from the underground," "Crime and punishment", "Karamazov Brothers". Made generalized conclusions.

Key words: Russian spiritual culture, Russian ethical thought, ethics, personalism, F. M. Dostoevsky, "Notes from the underground," "Crime and punishment", "The Brothers Karamazov".

Трудно переоценить значение творчества Ф.М. Достоевского для русской духовной культуры. Раскрытию этого вопроса посвящено немало серьезных работ, раскрывающих многогранное влияние идей Достоевского на русское общественное сознание, на этическое и эстетическое мировосприятие русского народа [1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9]

Особое место в этом процессе занимает страстное, художественно обоснованное продвижение Достоевским своей этической позиции, которую по праву можно было бы назвать этикой персонализма.

________________

© Черников М.В., Перевозчикова Л.С., 2018

138

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 2 (15), 2018

Никто другой в русской литературе не выразил с такой художественной силой идею самоценности человека, никто другой не сумел так проникновенно показать невозможность для человека быть «винтиком» в любого рода механизме, невозможность для человека выступать в качестве средства, лишаясь тем самым возможности самостоятельно и ответственно определять собственную жизненную позицию.

Свое художественное обоснование этики персонализма Достоевский осуществляет на трех уровнях: природном, человеческом и божественном. Человек перед лицом природной необходимости, человек в отношении к другому человеку и, наконец, человек и Бог – таковы три грани, в которых проявляет Достоевский ценность и достоинство личности.

Для обоснования этики персонализма на природном уровне классическим является монолог автора «Записок из подполья». Подпольный человек фактически объявляет непримиримую войну всему, что, будучи необходимым, лишает человека самостоятельного выбора, самостоятельности хотения и, тем самым, реальной жизни. Подпольный человек не может согласиться с теми «нормальными» людьми, людьми с «крепкими нервами», которые, не задумываясь, подчиняются необходимости. «Эти господа, при иных казусах, например, хотя и ревут, как быки, во все горло, хоть это, положим, и приносит им величайшую честь, но, как уже сказал я, перед невозможностью они тотчас смиряются. Невозможность – значит каменная стена? Какая каменная стена? Ну, разумеется, законы природы, выводы естественных наук, математика. Уж как докажут тебе, например, что от обезьяны произошел, так уж и нечего морщиться, принимай как есть. Уж как докажут тебе, что в сущности одна капелька твоего собственного жиру тебе должна быть дороже ста тысяч тебе подобных и что в этом результате разрешатся под конец все так называемые добродетели и обязанности и прочие бредни и предрассудки, так уж и принимай, нечего делать-то, потому дважды два – математика. Попробуйте возразить.

«Помилуйте, – закричат вам, – восставать нельзя: это дважды два четыре! Природа вас не спрашивается; ей дела нет до ваших желаний и до того, нравятся ль вам ее законы, или не нравятся. Вы обязаны принимать ее так, как она есть, а следственно, и все ее результаты. Стена, значит, и есть стена… и т.д. и т.д.» [10].

Такой подход предельно возмущает подпольного человека, он горячо – и совершенно справедливо – возражает. «Господи боже, да какое мне дело до законов природы и арифметики, когда мне почему-нибудь эти законы и дважды два четыре не нравятся? Разумеется, я не пробью такой стены лбом, если и в самом деле сил не будет пробить, но я и не примирюсь с ней потому только, что у меня каменная стена и у меня сил не хватило.

Как будто такая каменная стена и вправду есть успокоение и вправду заключает в себе хоть какое-нибудь слово на мир, единственно только потому, что она дважды два четыре. О нелепость нелепостей! То ли дело все понимать, все сознавать, все невозможности и каменные стены; не примиряться ни с одной из этих невозможностей и каменных стен, если вам мерзит примиряться…» [10]

Здесь предельно точно подчеркнута неистребимость, этическая императивность требования личностной свободы человека, хотя бы на уровне его оценочной позиции. Никакая необходимость не может быть ценностно принята человеком лишь в силу ее голой фактичности, никакая, даже самая благая задача не может быть по-человечески оправдана, если при ее решении человек используется как средство. Даже если не может не использоваться как средство! Подобный вариант, в частности, возникает в том случае, когда претензию на указание как жить человеку берут на себя разум и наука, выявляя, якобы, истинные интересы человека как материального существа и показывая возможную степень их реализации в реальном мире. Вот тогда, как думают «нормальные», «правильные» люди, «здравый смысл и наука вполне перевоспитают и нормально поправят натуру человеческую; …тогда человек и сам перестанет добровольно ошибаться и, так сказать, поневоле не захочет рознить свою волю с нормальными своими интересами. Мало того: тогда… сама наука

139

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 2 (15), 2018

научит человека, что ни воли, ни каприза на самом-то деле у него и нет, да и никогда не бывало, а что он сам не более, как нечто вроде фортепьянной клавиши или органного штифтика; и что, сверх того, на свете есть еще законы природы; так что все, что он ни делает, делается вовсе не по его хотенью, а само собою, по законам природы. Следственно, эти законы природы стоит только открыть, и уж за поступки свои человек отвечать не будет и жить ему будет чрезвычайно легко…

Тогда-то… настанут новые экономические отношения, совсем уже готовые и вычисленные с математической точностию, так что в один миг исчезнут всевозможные вопросы, собственно потому, что на них получатся всевозможные ответы. Тогда выстроится хрустальный дворец. Тогда…».

Тогда, возражает подпольный человек, не только «будет ужасно скучно (потому что что ж и делать-то, когда все будет расчислено по табличке)», но и, главное, непременно «среди всеобщего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен, с неблагородной или, лучше сказать, с ретроградной и насмешливою физиономией, упрет руки в боки и скажет нам всем: а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с тою целью, чтоб все эти логарифмы отправились к черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить! …и ведь непременно последователей найдет: так человек устроен». А все потому, «что человек, всегда и везде, кто бы он ни был, любил действовать так, как хотел, а вовсе не так, как повелевали ему разум и выгода». «Человеку надо, – заявляет автор «Записок», – одного только самостоятельного хотенья, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела» [10].

Все это – глубочайший этический протест против «хрустального дворца» разумной необходимости. Такой мир не является человеческим, такой мир не может быть ценностно принят. «Вы верите, – пишет подпольный человек, – в хрустальное здание, навеки нерушимое, то есть в такое, которому нельзя будет ни языка украдкой выставить, ни кукиша в кармане показать. Ну, а я, может быть, потому-то и боюсь этого здания, что оно хрустальное и навеки нерушимое и что нельзя будет даже и украдкой языка ему выставить» [10].

Правда отсюда еще никак не следует, что подпольный человек не мечтает о своем «хрустальном дворце», о своих «хоромах». Мечта о них – заветнейшая мечта, но они должны быть выстроены в согласии с глубинными «хотениями» человека, в согласии с его свободно принятым идеалом, но никак не могут быть навязаны принудительной эмпирией. В последнем случае можно говорить лишь о «курятнике», но никак не о «дворце» и принципиально нельзя согласиться принимать первое за второе. «Вот видите ли: – рассуждает подпольный человек, – если вместо дворца будет курятник и пойдет дождь, я, может быть, и влезу в курятник, чтоб не замочиться, но все-таки курятника не приму за дворец из благодарности, что он меня от дождя сохранил. Вы смеетесь, вы даже говорите, что в этом случае курятник и хоромы – все равно. Да, – отвечаю я, – если бы надо было жить только для того, чтоб не замочиться.

«Но что же делать, если я забрал себе в голову, что живут и не для одного этого и что, если уж жить, так уж жить в хоромах. Это мое хотение, это желание мое. Вы его выскоблите из меня только тогда, когда перемените желания мои. Ну, перемените, прельстите меня другим, дайте мне другой идеал. А покамест я уж не приму курятника за дворец. Пусть даже так будет, что хрустальное здание есть пуф, что по законам природы его и не полагается, и что я выдумал его только вследствие моей собственной глупости, вследствие некоторых старинных, нерациональных привычек нашего поколения. Но какое мне дело, что его не полагается. Не все ли равно, если он существует в моих желаниях, или, лучше сказать, существуют мои желания? Может быть, вы опять смеетесь? Извольте смеяться; я все насмешки приму и все-таки не скажу, что я сыт, когда я есть хочу; все-таки знаю, что я не успокоюсь на компромиссе, на беспрерывном периодическом нуле, потому только, что он

140