Материал: Проблемы социальных и гуманитарных наук. Радугин А.А., Перевозчикова Л.С

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 2 (15), 2018

существует по законам природы и существует действительно. Я не приму за венец желаний моих – капитальный дом, с квартирами для бедных жильцов по контракту на тысячу лет и на всякий случай с зубным врачом Вагенгеймом на вывеске. Уничтожьте мои желания, сотрите мои идеалы, покажите мне что-нибудь лучшее, и я за вами пойду. Вы, пожалуй, скажите, что не стоит и связываться; но в таком случае ведь и я вам могу тем же ответить. Мы рассуждаем серьезно; а не хотите меня удостоить вашим вниманием, так ведь кланяться не буду. У меня есть подполье» [10].

Подпольный человек продолжает крещендо: «А покамест я еще живу и желаю, – да отсохни у меня рука, коль я хоть один кирпичик на такой капитальный дом принесу! Не смотрите на то, что я давеча сам хрустальное здание отверг, единственно по той причине, что его нельзя будет языком подразнить. Я это говорил вовсе не потому, что уж так люблю мой язык выставлять. Я, может быть, на то только и сердился, что такого здания, которому бы можно было и не выставлять языка, из всех ваших зданий до сих пор не находится. Напротив, я бы дал себе совсем отрезать язык, из одной благодарности, если бы только устроилось так, чтоб мне самому уже более никогда не хотелось его высовывать. Какое мне дело до того, что так невозможно устроить и что надо довольствоваться квартирами. Зачем же я устроен с такими желаниями? Неужели ж я для того только и устроен, чтоб дойти до заключения, что все мое устройство одно надувание? Неужели в этом вся цель? Не верю» [10].

Правда подпольного человека глубоко укоренена в человеческом сознании и человек

– мыслящий и честно чувствующий человек – не может ее не чувствовать Человек – не средство, никогда не может, не должен быть средством. В противном случае человек перестает быть человеком, происходит убийство человеческого в человеке.

Такое убийство, впрочем, нередко случается. Так убивают человеческие пороки – гнев, алчность, зависть, тупость; так убивают природные процессы – нужда, голод, болезни, старость, но – высказывает глубочайшую мысль Достоевский – такое убийство не может взять на себя человек и при этом остаться человеком. Такое преступление против человечности не по плечу, не может, не должно быть (!) по плечу человеку. Эту идею развивает Достоевский в «Преступлении и наказании», переводя рассмотрение этики персонализма на уровень «человек – человек».

В «Преступлении и наказании» преступление против человечности – отрицание самоценности человека, использование человека как средства – вполне осознанно совершает главный герой романа – Раскольников. Раскольников – остро чувствующий и, главное, глубоко мыслящий человек. Именно умствование искушает его. Его действия основываются на глубоко продуманной теории. Эта теория и вполне логична, и, можно сказать, эмпирически обоснована. Разве не учит вся эмпирическая действительность, что в мире есть победители и побежденные, есть правящие и есть подчиняющиеся, есть насилие для поддержания собственного существования. Разве это не есть фундаментальная черта сущего?! И – делает классическую докантовскую ошибку Раскольников – разве сущее не имплицирует должное?!

Да, полагает Раскольников, вполне возможно, просто логически необходимо выстраивать человеческое долженствование на принципах фактической действительности. Так возникает в уме героя его теория поведенческой стратегии человека. Ее суть – деление людей на «тварь дрожащую» и «право имеющих». Первые созданы для подчинения, для унавоживания собой благоденствия вторых. Первые – средство, и только вторые – цель. Вся проблема человека заключается в том, чтобы определить к какому классу он относится и вести себя соответственно, вести себя естественно. Такова правда жизни!

Всем своим романом Достоевский говорит – это не так! Это не есть Правда! Наказание Раскольникова – его страшные внутренние мучения – есть непосредственное следствие его человечности. Сам Раскольников не осознает в полной мере причину своих

141

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 2 (15), 2018

терзаний. Он чувствует свою глубинную ошибку, но сводит ее лишь к неточной классификации: он, Раскольников, полагал, что «право имеет», а на деле оказался «дрожащей тварью». Однако ошибка здесь не классификационная, ошибка здесь принципиальная Неверна сама теория – человек для другого человека не может быть средством, как бы ни был мал первый и как бы ни был велик второй. В этом случае утрачивается сама человечность, она умирает, и человек, ее хранитель, оказывается обречен на смертные муки. Человек для другого человека не может быть «вошью», даже если по всем эмпирическим признакам он «вошь». Вот глубинная Правда, возвещаемая Достоевским!

В разговоре с Соней Раскольников пытается оправдаться:

–«Я ведь только вошь убил, Соня, бесполезную, гадкую, зловредную.

–Это человек-то вошь!», – истерически вскрикивает Соня.

–«Да, ведь, и я знаю, что не вошь, – ответил он, странно смотря на нее…» [11] В этом то вся и причина.

«И неужели ты думаешь, – говорит Раскольников позже Соне, – что я как дурак

пошел, очертя голову? Я пошел как умник, и это-то меня и сгубило! И неужель ты думаешь, что я не знал, например, хоть того, что если уж начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ли право власть иметь? – то, стало быть, не имею право власть иметь. Или что если задаю вопрос: вошь ли человек? – то, стало быть, уж не вошь человек для меня, а вошь для того, кому этого и в голову не заходит и кто прямо без всяких вопросов идет…» [11].

Вывод Достоевского очевиден: человек, будучи подлинным человеком, не может использовать другого человека только как средство. Это высшая, глубинная Правда человека, переступить через которую безнаказанно нельзя.

Но может ли быть человек средством для решения самых высших, поистине сверхчеловеческих задач, может ли человек, не разумея этого, выступать «пешкой» в шахматной партии, разыгрываемой в вечности Богом? Этот вопрос с предельной художественной силой поднимается Достоевским в «Братьях Карамазовых», где план рассмотрения этики персонализма возвышается до уровня «человек – Бог».

Бог – абсолютно благое существо – есть творец всего сущего, но непредвзятый взгляд на мир сущего обнаруживает непонятное, необъяснимое зло в этом мире. Такова тема, развиваемая Иваном Карамазовым в разговоре с Алешей. Зло есть страдание безвинного. Факт наличия страданий на земле мучительно очевиден, отсюда следует, что для отрицания зла и, следовательно, для оправдания благого Бога, сотворившего все сущее, приходится принимать один из двух вариантов: либо все страдающие виновны, либо земное страдание не должно рассматриваться серьезно, поскольку оно – просто частный эпифеномен, сопровождающий разворачивание общего благого промысла.

Бунт Ивана Карамазова вызван тем, что он не согласен ни с одним из двух вариантов. Страдания людей для него – не мнимость, но мучительная реальность, он не может не принимать их близко к сердцу, не может отнестись к ним с соответствующей степенью дистанцированности. Но он также не может признать глобальную виновность всех страдающих.

Факты безвинных страданий имеют особенно жестокую убедительность, когда речь заходит о страданиях детей. Именно к ним обращается Иван для обоснования своей позиции. Приведя поистине вопиющие примеры, Иван заключает: «…я взял одних деток, для того чтобы вышло очевиднее. Об остальных слезах человеческих, которыми пропитана вся земля от коры до центра, – я уж ни слова не говорю, я тему мою нарочно сузил. Я клоп и признаю со всем принижением, что ничего не могу понять, для чего все так устроено. Люди сами, значит, виноваты: им был дан рай, они захотели свободы и похитили огонь с небеси, сами зная, что станут несчастны, значит, нечего их жалеть. О, по моему, по жалкому, земному эвклидовскому уму моему, я знаю лишь то, что страдание есть, что виновных нет, что все одно из другого выходит прямо и просто, что все течет и уравновешивается, – но ведь это

142

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 2 (15), 2018

лишь эвклидовская дичь, ведь я знаю же это, ведь жить по ней я не могу же согласиться!» [12].

Не сомневаясь в очевидности так устроенного сущего, Иван принципиально отказывается признать его в качестве должного. Должное Иван находит в собственном чувстве справедливости: «Что мне в том, что виновных нет и что я это знаю, – мне надо возмездие, иначе ведь я истреблю себя. И возмездие не в бесконечности где-нибудь и когданибудь, а здесь на земле, и чтоб я его сам увидал. Я веровал, и хочу сам и видеть, а если к тому часу буду уже мертв, то пусть воскресят меня, ибо если все без меня произойдет, то будет слишком обидно. Не для того же я страдал, чтобы собой, злодействами и страданиями моими унавозить кому-то будущую гармонию. Я хочу видеть своими глазами, как лань ляжет подле льва и как зарезанный встанет и обнимется с убившим его. Я хочу быть тут, когда все вдруг узнают, для чего все так было. На этом желании зиждутся все религии на земле, а я верую» [12].

Иван верует во всеобщее конечное воскрешение, соответствующее возмездие и всепрощение. По крайней мере, он это может принять. Но есть то, что за пределами всякого понимания, то, что принять совершенно невозможно. Это – «вопрос о детках». «Слушай: – обращается Иван к Алеше, – если все должны страдать, чтобы страданием купить вечную гармонию, то при чем тут дети, скажи мне, пожалуйста? Совсем непонятно, для чего должны были страдать и они, и зачем им покупать страданиями гармонию? Для чего они-то тоже попали в материал и унавозили собою для кого-то будущую гармонию? Солидарность в грехе между людьми я понимаю, понимаю солидарность и в возмездии, но не с детками же солидарность в грехе, и если правда в самом деле в том, что и они солидарны с отцами их во всех злодействах отцов, то уж, конечно, правда эта не от мира сего и мне непонятна» [12].

Вывод Ивана окончателен: «И если страдания детей пошли на пополнение той суммы страданий, которая необходима была для покупки истины, то я утверждаю заранее, что вся истина не стоит такой цены. Не хочу я, наконец, чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим ее сына псами! Не смеет она прощать ему! Если хочет, пусть простит за себя, пусть простит мучителю материнское безмерное страдание свое; но страдания своего растерзанного ребенка она не имеет права простить, не смеет простить мучителя, хотя бы сам ребенок простил их ему! А если так, если они не смеют простить, где же гармония? Есть ли во всем мире существо, которое могло бы и имело право простить? Не хочу гармонии, изза любви к человечеству не хочу. Я хочу оставаться лучше со страданиями неотомщенными. Лучше уж я останусь при неотомщенном страдании моем и неутоленном негодовании моем, хотя бы я был и неправ. Да и слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно. И если только я честный человек, то обязан возвратить его как можно заранее. Это я и делаю. Не бога я не принимаю, Алеша, я только билет ему почтительнейше возвращаю» [12].

Это положение Ивана Карамазова, напрочь отрицающее импликацию по-человечески понятного должного из эмпирически обнаруживаемого человеком сущего, является предельно убедительным. Оставаясь в рамках человеческого понимания, нельзя оправдать страдание безвинного, что является лишь одним – особо вопиющим – случаем использования человека в качестве средства. Даже Богу, даже для достижения будущей мировой гармонии нельзя дать право на оперирование с живым человеком как со средством. Если же мир, сотворенный Богом как сущее, обнаруживает реальность использования человека в качестве средства, то это сигнализирует о том, что такое сущее не есть благое, и не может служить основой для должного. Истина такого мира не может, не должна трактоваться как Правда. Более того, Правда (в той мере в какой ее может принять человек) предполагает «бунт» против Истины сущего. И если, в согласии с библейским мировоззрением, полагать, что Правда в человеке от Бога, то обнаруживается, что Бог как

143

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 2 (15), 2018

устроитель должного, Бог как Правда и Бог как устроитель сущего, Бог как Истина – это разные Боги.

Из триады: Бог, Сущее (Истина), Должное (Правда) человек в пределах своего земного бытия способен вместить только два начала. Или Бог есть Истина, но тогда Он не есть Правда, или Бог есть Правда, но тогда он не есть Истина, или, наконец, Бог не есть фокус объединения Истины и Правды, что тем самым лишает Бога предиката абсолютности, то есть лишает Бога самого статуса Бога.

Нельзя, конечно, утверждать, что выделяемая нами в творчестве Достоевского этика персонализма была в полной мере рационально осознана и принята самим автором. Повидимому, это тот, достаточно типичный случай, когда художник и мыслитель в одном человеке не когерентны. Рационализированные построения Достоевского-идеолога звучат, зачастую, иначе, но, как нам представляется, они и выглядят менее убедительно, нежели его художественно выраженные идеи. В любом случае нельзя отрицать, что этика персонализма нашла в лице Достоевского – писателя одно из своих самых убедительных выражений.

Библиографический список

1.Бердяев Н. А. Миросозерцание Достоевского. Прага, 1923.

2.Мочульский К. В. Достоевский: Жизнь и творчество. Париж, YMCA-Press, 1947.

3.Лосский Н. О. Достоевский и его христианское миропонимание. Нью-Йорк, Издательство имени Чехова, 1953.

4.Померанц Г. С. Открытость бездне. Встречи с Достоевским. М., Советский писатель, 1990.

5.Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского. М., Русские словари, Т. 2. 2000.

6.Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский. М., Наука, 2000.

7.Бахтин М. М. Проблемы поэтики. М., Русские словари, Языки славянской культуры, 2002.

8.Кантор В. К. «Судить Божью тварь». Пророческий пафос Достоевского. Очерки. М., РОССПЭН, 2010.

9.Уильямс Р. Достоевский: Язык, вера, повествование. М., РОССПЭН, 2013.

10.Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в 12 т. М., Правда, Т. 2. 1982.

11.Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в 12 т. М., Правда, Т. 5. 1982.

12.Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в 12 т. М., Правда, Т. 11. 1982.

144

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 2 (15), 2018

ФИЛОСОФИЯ КУЛЬТУРЫ И КУЛЬТУРОЛОГИЯ PHILOSOPHY OF CULTURE AND CULTUROLOGY

УДК 930

В. Е. Ларионов

СТАНОВЛЕНИЕ ИДЕЙНОЙ ПАРАДИГМЫ: «МОСКВА – ТРЕТИЙ РИМ» И ИЗМЕНЕНИЕ ЦВЕТОВОЙ СИМВОЛИКИ ГОСУДАРСТВЕННЫХ СИМВОЛОВ

СРЕДНЕВЕКОВОГО РУССКОГО ГОСУДАРСТВА

Изменение цветовой символики геральдической фигуры двуглавого орла в России рассматривалось в отечественной и зарубежной научной литературе исключительно с позиций геральдической науки. В основном в работах отечественных авторов превалирует точка зрения на рефлективный аспект этих изменений, вызванный желанием Московских царей продемонстрировать свой высочайший статус автократора перед лицом европейских государств. Отсюда делался вывод о подражательной тенденции в изменении цветовой символики гербовой фигуры. Не отвергая определенных внешних влияний на эти изменения, автор впервые в отечественной историографии ставит вопрос о первичности целостного комплекса идей русского самодержавия, сопряженного со становлением идеологической средневековой парадигмы государственности на Руси, отразившегося в формировании государственной символики и отечественной геральдической традиции. Ряд материалов, использованных в данной работе, были исследованы в ходе научных поездок автора, и до настоящего времени не нашли отражения в научной литературе.

Ключевые слова: становление идейной парадигмы, гербовая символика царства, геральдические цвета, императорский двуглавый орел, геральдический символ.

V. E. Larionov

THE FORMATION OF THE IDEOLOGICAL PARADIGM: "MOSCOW-THE THIRD ROME" AND THE PROCESS OF CHANGING OF THE STATE COAT OF ARM’ COLOR SYMBOLISM IN THE MEDIEVAL RUSSIAN STATE

The process of changing of the color symbolism for a heraldic figure of a two-headed eagle in Russia was considered in the domestic and foreign scientific literature only from the positions of heraldic science. Basically, in the works of domestic authors the prevailing view at the reflective aspect of these changes has been caused by the desire of the Moscow tsars to demonstrate their higher status of avtokrator before the face of European States. Hence, the conclusion was made about the imitative tendency to change the color symbolism of the coat of arms. Without rejecting certain external influences on these changes, the author for the first time in the Russian historiography raises the question of the primacy of an integral complex of ideas of Russian autocracy, associated with the formation of the ideological medieval paradigm of statehood in Russia, reflected in the formation of state symbols and national heraldic tradition. A number of materials used in this work were investigated during the author's scientific visits, and up to the date have not been reflected in the scientific literature.

Key words: heraldic colors, Imperial double-headed eagle, coat of arms symbolism of the Kingdom, formation of ideological paradigm.

________________

© Ларионов В.Е., 2018

145