Материал: Пронина

Можно найти немало объективных подтверждений действитель­ной адекватности этих символов состоянию духа участников спра­ведливой войны. Французские добровольцы невзирая на лишения пробирались через Иран в Россию, где им обещали дать самолеты, чтобы сражаться с немцами... В США невоеннообязанные физики сами убедили чиновников в необходимости разработать атомное ору­жие, добровольно перешли на казарменное положение и в сжатые сроки сделали необходимые научные открытия... В СССР подвиг Александра Магросова, который «23.02.43 в бою закрыл телом амб­разуру пулеметного дзота гитлеровцев, препятствовашего продвиже-

71

нию подразделения»³⁰, в оставшиеся до победы два года и два меся­ца повторили — подумать только! — более сотни солдат и офицеров.

Речь идет — и на этом нужно заострить внимание — не о пресловутой «действенности пропаганды», которая в теории — наивна, на практике — кощунственна, а о непреходящих творче­ских достижениях авторов, которые сумели в момент националь­ного кризиса создать мифемы, адекватные психоисторическому состоянию. Все три плаката выполняли одну и ту же обязатель­ную в военное время работу по адаптации человека к экстремаль­ным условиям, связанным с необходимостью принять угрозу на­сильственной смерти как постоянный фактор существования. Но они не были «взаимозаменимы». Каждый из них оптимален толь­ко для своей аудитории и просто непредставим в системе цен­ностных ориентиров любой другой из стран-союзниц. И после общей Победы именно в своей аудитории каждый из них ирони­чески переосмыслялся, как если бы постепенно ослабевало влия­ние магического мышления.

Казалось бы, могучие мифемы, раз уж они сформированы, можно использовать далее как легкодоступный инструмент мани-пулятивного воздействия и стимулятор коллективного самообма­на. Однако все не так просто.

Когда Франция в финале безнадежной колониальной войны (1954—1962) уходила из Алжира, снова зазвучал призыв к добро­вольцам вступать в ряды Сопротивления. Но девиз «Секретной вооруженной организации» (OAS) «Алжир — французский!» по­родил только неосмысленный террор мелких подпольных групп. Неудачная апелляция к великой мифеме не прошла без неприят­ных социально-психологических последствий. Резко обострилась в общественном мнении проблема «черноногих», как стали назы­вать во Франции природных французов, которые несколько по­колений проживали в Алжире, а теперь были выдворены на исто­рическую родину. У одних возникал «комплекс черноногого» — гремучая смесь чувства неполноценности, групповой экспансии и опыта вооруженного своеволия. У других разыгрывалась «фобия черноногого» — не менее гремучая смесь чувства превосходства, местечковых предрассудков и склонности к превентивному мо­ральному террору. Социальная адаптация миллионов людей шла трудно и медленно, а в массовых коммуникациях никак не могли сложиться мифемы, адекватные новому психоисторическому со­стоянию.

В период вьетнамской войны (1964—1973) образ Дяди Сэма уже не мог вдохновлять американскую молодежь. Кто-то публич­но сжигал свою призывную повестку, кто-то разрывал американ-

³⁰ Советский энциклопедический словарь. М., 1981. С. 782.

72

ский флаг перед зданием Конгресса, кто-то символически дезер­тировал, уезжая за границу, кто-то саркастически наклеивал зна­менитый плакат со слоганом «I want you!» на двери общественной уборной... Чтобы компенсировать «вьетнамский синдром», психо-логам-социотерапевтам позднее пришлось разработать научную программу массового производства мифем, хотя бы в потенции адекватных психоисторическому состоянию нации.

В СССР, словно учитывая американский опыт, в ходе афган­ской кампании (1980—1988) даже не упоминали великую воен­ную мифему, заменив категорию «Родина» идеологемой «интер­национальный долг». Однако люди не смогли принять вульгар­ную подмену. Характерно начало одной из первых подгитарных песен солдат из «Афгана»:

Не в сорок первом под Калугой, Где лес высок,

В восьмидесятом под Кабулом Лицом в песок...

Патетическая мифема войны Отечественной теперь предосте­регала от неуместного энтузиазма и бессмысленных жертв в войне экспансионистской. Парадоксальным образом она снова стала адекватной психоисторическому состоянию социума, но уже как негативная, обращенная против собственного официоза. Возмож­но, в 1991 г. это спасло страну от большой крови. Когда ГКЧП вывел войска на улицы Москвы, очень скоро всем стало ясно, что стрелять они не станут, и коммунистический путч захлебнулся.

Психоаналитик не без оснований может усмотреть в «пере­рождении» мифемы регенерацию древних паттернов тотемизма, который, как известно, не только требовал жертв во славу родо­вого тотема, но и предусматривал в критических случаях ритуаль­ное убийство живого идола и коллективное поедание его мяса, чем восстанавливалось равновесие в отношениях человека и об­щины. Но дело в том, что мифеме незачем перерождаться. Любая мифема изначально амбивалентна. Ее предельное повеление не­сет в себе предельное самоотрицание. Иначе, к примеру, военные мифемы были бы самоубийственны не только для индивида, но и для общины, которая не сможет сохранить жизнеспособность, если потери превысят возможности воспроизводства. Шок такого рода пережила в 1945 г. Япония. Хотя неизбежность военного по­ражения давно уже была самоочевидной, японцы продолжали сражаться с самоубийственным ожесточением, словно людьми командовал тот непререкаемый иероглиф, который современные исследователи с равным основанием переводят и как древнюю экстатическую идиому «Яшма — вдребезги!», и как модерновый

73

рассудочный парафраз «Сто миллионов погибают славной смертью!»³¹. Но после атомных бомбардировок роковая мифема была отброшена и солдатами, которые стали сдаваться в плен це­лыми батальонами, и генералами, которые не стали делать хара­кири, а подписали капитуляцию. Это был общенациональный коллапс. За время оккупации в Японии не появилось ни одной группы вооруженного сопротивления. Характерно, что те, кто ни­чего не знал о судьбе Хиросимы и Нагасаки, сохраняли самурай­ский дух. Так, японские солдаты на дальних тропических остро­вах, исчерпав возможности сопротивления, уходили в джунгли, жили как дикари, но в плен не сдавались. В 1999 г. Япония уже как героя хоронила своего солдата, который после разгрома ост­ровного гарнизона в одиночку скрывался в джунглях почти 40 (!)

лет.

Индивид или группа (особенно толпа) в зависимости от ситуа­ции, внутренних установок и силы духа спонтанно отзывается на амбивалентную мифему воодушевлением или паникой, подвигом или дезертирством. И обычно находятся общественные авторите­ты и массовые коммуникации, которые способны не только по­догревать энтузиазм, но и вводить его в разумные рамки. Так, в 1941 г. за воздушный таран летчика представляли к званию Героя Советского Союза, а в 1944-м могли посадить на гауптвахту «за лихачество». Но если какие-то деятели или структуры, безразлич­но соблазном или насилием, безразлично искренне или своеко­рыстно, возводят мифему в ранг закона или догмата, безразлично позитивного или негативного, это всегда приводит к бессмыслен­ным жертвам и жестоким страданиям людей и плохо кончается для общества в целом, какие бы промежуточные победы при этом ни одерживались.

В России после 1991 г. амбивалентную (великую и ужасную) военную мифему сумели четко разделить на две однозначных: по­зитивную (только великую) и негативную (только ужасную). Каждая стала самодовлеющим догматом противоборствующих ли­ний пропаганды. И каждая оказалась гибельной, когда разверну­лась война в Чечне (1994—1996).

Не существенно, что на самом деле думал министр обороны Российской Федерации, когда после бездарной танковой атаки бетонного комплекса ставки Дудаева говорил, что солдаты «уми­рали с улыбкой на устах».

Не существенно, что на самом деле думал уполномоченный Президента РФ по правам человека, когда демонстративно обо-

31 См.: Чугров С. Влияние националистических стереотипов на формирование общественного мнения Японии. М, 1976.

74

сновался в ставке Дудаева, как живым щитом, прикрывая собой бункер мятежного генерала от ракетно-бомбовых ударов феде­ральных войск.

Существенно, какое эхо разносилось по массовым коммуни­кациям. Объективно это была гражданская психологическая вой­на, из-за которой на порядок увеличивались потери и разруше­ния от боевых действий.

Армия дважды прошла Чечню из конца в конец, но «консти­туционный порядок» восстановлен не был. Официальная полити­ка, можно сказать, потерпела поражение.

Но и то, чего добилась контрофициальная пропаганда, на­звать победой можно только в определенном смысле. Федераль­ные войска из Чечни были выведены. Однако идею «самоопреде­ления» оседлали национал-экстремисты, международные терро­ристы, религиозные фанатики и просто уголовники. Они стали совершать террористические набеги на сопредельные народы, за­хватывать в заложники даже малолетних детей, отрубать головы невыкупленным пленникам, не считаясь ни с какими законами, кроме кровной мести, которая сама по себе и не закон вовсе, а доправовая и даже донравственная форма силового контроля на уровне перехода от животного мира к социальному. Но широко­вещательные акты мести способны привести любое общество к психологической регрессии, то есть к спусканию массового по­ведения на элементарно-биологический уровень. И это вполне реальная опасность для не имеющей внутренних границ феде­рации, где общественная нравственность представляет собой, образно говоря, систему сообщающихся сосудов. Горький лич­ный опыт открывал публицистам истинную натуру тех, кого они романтизировали.

«Идейного мстителя» Шамиля Басаева вся Россия увидела и услышала задолго до кровавого набега на Буденновск в телеочер­ках Елены Масюк. «Идеологическая работа ведется, — доступно объяснял он телезрителям. — Если пришел просто воевать, я его не беру...»³² Но красноречивее слов был «парадный портрет» во весь экран: сумрачный прищур черных глаз, черная волнистая борода, черная вязаная шапочка и огромный «дедовский кин­жал», на треть обнаженный. Дизайнерский образ на уровне луч­ших агитплакатов. И только потом из репортажей других журна­листов станет видно, что красавец-«моджахед» и лысоват, и меш­коват, и мелковат... Елену Масюк в Чечне чтило, казалось, все коренное население. Но когда боевые действия прекратились, ее тоже взяли в заложники и до выкупа держали в тесной земляной яме-тюрьме. НТВ пришлось заплатить бандитам за телезвезду че-

³² «Сегодня». НТВ. 1995. 12 февр.

75

тыре миллиона долларов. Как говорила потом на пресс-конфе­ренции сама журналистка, поначалу она просто не понимала, как это именно с ней могут так обращаться именно чеченцы, потом надеялась, что Басаев, как только узнает, тут же и освободит и отомстит, потом лишь надеялась на «федералов». Она закончила свое выступление словами: «Это невозможно ни забыть, ни про­стить...»

И была она не одна такая. Российский публицист вообще предпочитает писать о войне только как о народной и тотальной. Над ним самим довлеет великая военная мифема, потому что она все еще волнует воображение, хотя бы как «праздник со слезами на глазах». Поэтому в условиях гражданской психологической войны, когда амбивалентную народную мифему раскололи на однозначные пропагандистские жупелы, слишком многие оказа­лись не в состоянии понять и верно оценить происходившее. Хотя раздавались и предостерегающие речи: «...честнее было бы напомнить друг другу о судьбе Кубы, Анголы, Ливана, Афгани­стана, чьих бойцов вот так же подзуживала "прогрессивная миро­вая общественность", пока не заговорили те же самые деятели о "саморазрушении государств" и "самогеноциде народов"»³³. Хотя к этому времени мировая журналистика уже накопила весьма по­учительный опыт.

Когда иракская армия оккупировала Кувейт и Организация Объединенных Наций предприняла вооруженную акцию «Буря в пустыне» (1990—1991), именно благодаря работе средств массо­вой информации локальная война не превратилась ни в тоталь­ную, ни в народную. Еще до начала боевых действий раз­вернулась пропагандистская кампания, направленная лично про­тив Саддама Хусейна, которая морально изолировала Ирак, не нагнетая ненависти к просто иракцам. Все возможности совре­менного телевидения были использованы для наглядной демонст­рации военной мощи ООН, так что телетрансляции CNN напоминали некоторые кадры художественного фильма «Звезд­ные войны», что называется, один к одному. Показывали и раз­рушения, в том числе в жилых кварталах Багдада, но при всем том не утрировались солдатские страдания и не акцентировалось число жертв среди мирного населения. Даже в репортажах из ла­герей курдских беженцев на первом плане телевизионных кадров CNN оказывались не изможденные дети, а бравые американские парни, раздающие гуманитарную помощь. Так презентировалось в массовых коммуникациях «принуждение к миру».

Это, разумеется, тоже мифема. Но мифема войны за прагма­тически осмысляемый всемирный закон и порядок, а не смерт-

зз Месть и лесть // Российские вести, 1995. 21 июня

76

ной битвы «ради жизни на земле». Она более адекватна психо­историческому состоянию мирового сообщества в конце XX в. Характерно, что не возникло даже понятия «иракский синдром», тогда как «чеченский синдром», к сожалению, довольно рас­пространенный диагноз.

Обращение журналистов в ходе типично локального конф­ликта к символике тотальной войны и геноцида было проявлени­ем профессиональной слепоты, если не профессиональной не­добросовестности. В равной мере только профессиональной сле­потой, если не профессиональной недобросовестностью, можно объяснить нередкие попытки подвести под однозначно положи­тельный догмат принуждения к миру и этнические чистки под прикрытием международных войск, и экономическую блокаду до безоговорочной духовной капитуляции, а то и прямой геноцид. Самонадеянная манипуляция ментальной символикой только ме­шает установлению мифем, адекватных психоисторическому состоянию. Да и самого журналиста лишает разумного взгляда. Так, к примеру, никто из публицистов-менталитетчиков даже не предположил, что всплеск антиамериканских настроений был вы­зван долго сдерживаемой реакцией коллективного бессознатель­ного на многолетнюю, неотступную и навязчивую пропаганду силы и славы чужого государства, а бомбардировка Сербии по­служила только поводом. Получается, что продуктивная и ответ­ственная работа с мифемами — это пробный камень классности профессионала.