Материал: Пронина

Продолжение таблицы

66

Окончание таблицы

В данном тексте события взяты в символическом аспекте, а символы овеществлены; действия поданы как объективно бес­причинные (неспровоцированные), но субъективно преднамерен­ные (провокационные); мнения выражены на пределе апломба, а факты — за гранью пренебрежения. Это оттиск творчества-в-про-цессе-коммуницирования на магическом уровне. Это в полном смысле мифологический текст. Впрочем, есть основания пола­гать, что автор только имитирует синкретическое/пралогическое мышление, формируя негативную мифему «славянского протес­та». Комментарий выстроен очень расчетливо, «по науке».

Когда-то в эпохальном фильме «Броненосец "Потемкин"» на черно-белой ленте вручную раскрашивали красным цветом флаг над восставшим кораблем, чтобы, возбудив доинтеллектуальные ощущения, обострить передачу идейного содержания картины. Как теоретик СМ. Эйзенштейн подчеркивал: «Строй вещей, скомпонованных согласно пропорциям по золотому сечению, об­ладает в искусстве совершенно исключительной силой воздейст­вия, ибо создает ощущение предельной органичности»²⁹. Как ре­жиссер он специально пересчитал композицию своего фильма, чтобы окрашенный красным флаг вспыхнул как раз в точке золо­того сечения. Не всякое сравнение уместно. Проходной телеком­ментарий не отрабатывают так, как художественный фильм. Тем не менее возбуждение доинтеллектуальных рефлексов, провоци­рующее расистские галлюцинации (эпизод 13), скомпоновано в

29 Эйзенштейн см. Соч.: в 6 т. М., 1964. Т. 3. С. 53

67

зоне золотого сечения текста. К тому же в сцене вандализма задействован тот же самый персонаж, который перед этим театральным жестом целовал югославский флаг (эпизод 3). Это, по-видимому, вообще не репортажные кадры, а так называемая «подстановка», то есть специально заказанная и отрежиссирован­ная игра наемных актеров, изображающих то, что задумано смон­тировать в ударном композиционном моменте телесюжета. А от­крывается телесюжет предъявлением этнической принадлежности автора к «титульной национальности России» (эпизод 1). Под­черкнутая схожесть экранной внешности журналиста с популяр­ными фотопортретами Сергея Есенина по магическому «закону смежности» соединяет имидж автора с искренней любовью к Ро­дине великого национального поэта и крестьянского сына. После такого превентивного сращения претензии в оскорблении «сла­вянского достоинства» если и возникнут, могут быть попросту отвергнуты с недоумением.

Синкретическое/пралогическое мышление, даже если оно только имитируется, само по себе порождает невероятные твор­ческие эффекты. Вот и фоновое включение маршевой песни мо­лодых десантников «Как ромашки плывут по реке...» (эпизод 21), словно разрыв-трава, распахивает архетипические паттерны риту­ального жертвоприношения детей, и одиозная для автора мифема «славянского протеста» напоследок шокирует телезрителя как дурное пророчество. Так получается, даже если автор ничего не знает о поэтике камикадзе. И это срабатывает, даже если среди телезрителей вообще нет таких, кто сам загадывал нечто, пуская венки по воде.

Но одновременно синкретическое/пралогическое мышление, даже если оно только имитируется, вызывает невообразимые осечки профессионального сознания. Даже самый неразборчивый папарацци не рискнул бы написать: «Звезда нашего кинематогра­фа влюбилась в югославского лидера Иосипа Броз Тито» (эпи­зод 7). Татьяна Окуневская сама неоднократно объясняла, что роман у нее завязался не с лидером, а с послом Югославии, кото­рый приносил на концерты цветы от имени своего президента, мнившего себя, говоря современным языком, фанатом актрисы. Уязвимо для иронии утверждение: «Сталин отправил под нож ре­прессий гениальных русских футболистов Боброва, Бескова, Фе­дотова» (эпизод 10). Те, кто знает, что в 1952 году была расфор­мирована команда ЦДКА, знает также, что Бесков играл в «Ди­намо», Бобров — в ВВС, а Федотов к этому времени вообще уже не выступал. Саморазоблачительны рассуждения об опасности для России «выйти из договора о неприменении ядерного оружия первой» (эпизод 18). Политический обозреватель не может не

68

знать, что такого договора в природе нет. Есть одностороннее обязательство, принятое на себя Россией. Военная же доктрина США не исключает нанесение превентивного ядерного удара. Поэтому патетические предостережения автора — знак либо не­профессионализма, либо фарисейства. И так почти в каждом эпизоде.

Вряд ли это сознательные передержки, подтасовки или инси­нуации. Скорее здесь неизбежное при синкретическом/пралоги-ческом мышлении смешение объективного и субъективного, дей­ствительного и желаемого, фактов и мнений. Текст при этом те­ряет в адекватности. Но как в первобытности, так и сегодня «действительность и мощь» синкретического/пралогического мышления не в истинности, а в особого рода динамизме. Ис­пользовав пример гитлеровской Германии, великий Юнг доказал, что теоретически возможно и практически несложно связать острые жизненные проблемы с древнейшими глубинными комплексами и символами и на этой основе возбудить массовый энтузиазм, несгибаемый и саморазрушительный одновременно. При научном подходе мифологический текст выглядит зловеще. Овладевая людьми, негативная мифема может привести к духов­ной прострации и фаталистически покорному поведению («мор-тификации» и «депрессивному раптусу», в терминологии Лифто-на—Ольсона—Ханыкова). А позитивная мифема, овладевая людь­ми, способна вызвать экстатическое состояние и фанатическую активность, отнюдь не безопасную. Но когда требуется задейст­вовать все резервы психики, чтобы выдержать перенапряжение жизни, очень и очень многим людям мифемы практически необ­ходимы, кому как допинг, кому как транквилизатор. Мифологи­ческий текст в массовой коммуникации незаменим. И, значит, журналист должен уметь его делать. Это вопрос прежде всего профессионализма и только потом — таланта или вдохновения.

В анализируемом телекомментарии просматривается несколь­ко специфических приемов производства и продвижения мифемы:

1) предельные обобщения и категорические оценки, возводя­щие ситуацию в ранг глобальной катастрофы, перед лицом кото­рой индивид ощущает бессилие и склоняется к погружению в коллективное бесознательное (эпизоды 2, 11, 18, 20, 21);

2) критика «МЫ-образа» аудитории (эпизоды 4, 9, 10, 16) и «Я-образа» реципиента (эпизод 15) для подавления психического сопротивления и самостоятельной интеллектуальной активности;

3) формирования образа «Рыцаря Надежды»: гений, вождь, светлые силы, то есть абсолютный субъект, единственно способ­ный преодолеть катастрофу (эпизод 5);

4) формирование образа врага (эпизод 12);

69

5) нейтрализация идейно-религиозных установок аудитории завуалированным кощунством (эпизод 8);

6) апелляция к доинтеллектуальным уровням психики (эпизод 13);

7) удвоение абсурда (эпизод 17);

8) цинизм, дозируемый в расчете на дестабилизацию отдель­ных моральных установок (эпизод 20);

9) активизация рудиментарных механизмов табуирования (эпизод 14);

10) акцентирование в образе автора благородных черт незави­симого журнализма: объективности (эпизод 10), беспристрастно­сти (эпизод 19), принципиальной боевитости (эпизод 12), прони­цательности (эпизод 19), сверхэрудированности (эпизоды 7, 10), общности с аудиторией (эпизод 1);

11) опора на иррациональную «магию слова», смешивающую название и реальность («лютая любовь к сербам»; «далекая Сер­бия»), утверждение и непреложный факт («Советский Союз уби­вал людей когда хотел и где хотел»), обвинение и доказательство («готовы поменять государственный строй России»), деловой со­вет и мистическое 'заклинание («нам бы сидеть тихо и ждать, пока американцы опозорятся»), научный прогноз и роковое про­рочество («в любую минуту ядерное оружие может быть примене­но против нас»), вопрос и ответ («нам сербы дороже собственных детей?»);

12) ускоренный темпоритм подачи информации (за полторы минуты 21 эпизод, десятки переключений, сотни ракурсов, поток ассоциаций, скачка идей), нагнетающий интеллектуальную пере­грузку, снижающий возможности критического мышления, пере­ключающий восприятие на эмоциональный, бессознательный уровень.

Однако странно было бы назвать хоть один из перечислен­ных приемов личным изобретением или авторским достижением В.Л. Все они в той или иной комбинации обнаруживаются в лю­бом мифологическом тексте любого массового средства воздейст­вия. Это универсальная, если хотите, стандартная техника имита­ции и стимулирования синкретического/пралогического мышле­ния. Но тонкость состоит в том, что она продуктивна только в массовом со-творчестве-в-процессе-коммуницирования. И мифе-ма — не крик души журналиста, а магический резонанс аудито­рии. Отсюда следует особое условие, на котором зиждется любое непреходящее достижение журналистики и вне которого даже профессиональное мастерство ущербно. Нужно тонкое понима­ние сцепления глубинных ценностей народной жизни, идейных оснований общества и обыденного существования людей, в чем, собственно, и состоит ментальность аудитории.

70

Исторически одновременно в трех разных странах антигитле­ровской коалиции вышли три однотипных плаката, каждый из которых стал вехой в мобилизации духовных и физических сил собственного народа и занял почетное место в истории мирового искусства. В оккупированной Франции это был рисунок, призы­вающий добровольцев вступать в ряды Сопротивления. Внизу на переднем плане на фоне солдатского кладбища маленькие силуэ­ты людей с вещмешками и оружием на плечах, уходящих явно не строевым шагом, но друг за другом куда-то вниз. Движение спра­ва налево, как бы в прошлое, если следовать психологической се­мантике пространства. И девиз: «Уходим до рассвета». Идея ко­нечности существования, экзистенционального выбора, не смяг­ченного надеждой, представлена здесь настолько выразительно, насколько это нужно, чтобы подготовить человека жизнелюбивой «галльской» культуры, привыкшего ценить и беречь свое индиви­дуальное существование, к самопожертвованию. В Соединенных Штатах, где люди скептически, а то и с пренебрежением отно­сятся к властям и государственным чиновникам, но чтят от­цов-основателей, пилигримов и пионеров, с плаката направлял на каждого указующий перст традиционный Дядя Сэм, в цилинд­ре и старинном костюме в цвет национального флага: сухой, длинноногий старик с аскетическим лицом и пронзительным взглядом протестантского проповедника. И слоган: «Мне нужен ты!» («I want you!»). А советский плакат активизировал изначаль­ный архетип, соединяющий символы матери и рода: на фоне вздымающихся для отпора трехгранных «русских» штыков матри­архальный образ грозной женщины с сурово сжатыми губами, которая, вскинув левую руку в призывном, словно поднимающем в атаку жесте, правой протягивает каждому для подписи текст присяги на верность. И крупно аншлаг: «Родина-мать зовет!» В сущности, это символическое воплощение той ситуации, когда субъектом выживания становится не индивид, а община, народ, бессмертие которого обеспечивается экстатической готовностью каждого к немедленному самопожертвованию.