Материал: Пронина

213

к добродетели следует стремиться только через самое же доброде­тель и в целях только ее же самой, что человек может отрешиться от страстей и презреть смерть. Так он и жил. Но его ученик и воспитанник, будущий император Нерон, вырос беспутным зло­деем. А его хладнокровное самоубийство по приказу императора, облыжно обвинившего своего учителя в государственной измене, было истолковано как слепое послушание . Возможно, в том и состоит парадокс свободы воли, что от человека, отвергающего самотрансценденцию, следует ждать чего угодно. Это в полной мере относится и к самому журналисту, и к журналистике как со­циальному явлению. Поэтому важно продумать, как данный па­радокс проявляется в массовой коммуникации и как влияет на само творчество-в-процессе-коммуницирования.

А.С. Пушкин в трагедии «Борис Годунов» создал, можно ска­зать, идеальный образ коммуникатора, который ведет свою хро­нику, «добру и злу внимая равнодушно». Но гениальность Пуш­кина проявилась еще и в том, что в его произведении именно под влиянием бесстрастной летописи Пимена Гришка Отрепьев объявляет себя спасшимся от гибели сыном Ивана Грозного и ввергает Россию в первое в ее истории Смутное время... Устра­шающая модель «действенности и эффективности»! Но в том-то и дело, что в XX в. она стала универсальным паттерном инфор­мационного поведения. Современный человек (при некотором сосредоточении внимания) способен выделять в сообщениях то, что значимо для него лично, а затем принимать решения в собст­венных интересах. И все большее число людей и все чаще посту­пает именно так. Увеличивает ли это число самозванцев и само­выдвиженцев, убедительной статистики нет. Но вот что сущест­венно. С. Московичи разделяет два типа массового реципиента: Homo simplex (от лат. — простой, цельный, внутренне непроти­воречивый) и Homo duplex (от лат. — внутренне противоречивый, двойственный, даже двуличный). Согласно Московичи, Homo simplex — доверчив, податлив на манипуляцию и даже «обречен на тоталитаризм», a Homo duplex — скептичен, как говорится, себе на уме, способен противостоять манипуляции и даже «отвер­гнуть тоталитаризм»¹⁶. Пока Homo simplex в подавляющем боль­шинстве, тексты массовой коммуникации действенны и эффек­тивны (в привычном значении термина) еще и потому, что резо­нируют либо в коллективном бессознательном, либо в идеологии, либо в общественном мнении, либо в шоу-бизнесе... Но если

¹⁵ См., в часта.: Краснов П.Н. Луций Анней Сенека, его жизнь и философская деятельность. СПб, 1895.

¹⁶ См.: Московичи С. Век толп. М., 1998.

214

Т

i

Homo duplex накапливаются в аудитории до своего рода критиче­ской массы, то парадокс свободы воли становится фактором со­циальным, а действенность текста оборачивается хаосом эффек­тов. Тогда даже Homo simplex реагируют, что называется, как бог на душу положит, и непредсказуемые бумеранг-эффекты разры­вают массовую коммуникацию, раздробляют ее на массу сепарат­ных информационных взаимодействий. Раздробление массовой коммуникации можно очень убедительно описать как начальную стадию смутных времен во все века и у всех народов. Но не ме­нее обоснованно можно увидеть в ней и торжество идейно-поли­тического плюрализма, а можно вообще возвести в идеал инди­видуальной независимости и личной свободы. Однако и в том, и В другом, и в третьем случае открытым остается вопрос, что же все-таки предохраняет личность от маниакальности, пресекает плюрализм у предела общественного интереса, останавливает у последней черты маховик смутного времени? А иногда-таки не предохраняет, не пресекает и не останавливает? Это, конечно, вопрос из числа «проклятых». На прямые ответы рассчитывать не приходится. Но некоторые разработки и суждения показательны именно своей недоговоренностью.

Авторитетный исследователь духовных течений XX в. Э.Ю. Соловьев¹⁷, обращаясь к творчеству М. Хайдеггера, самого, пожалуй, «темного» из философов-экзистенциалистов, находит в фундаментальном труде «Бытие и время» (1927) «романтизм, отказывающийся от привычек богемно-элитарного мышления, свойственного Кьеркегору и Ницше, романтизм, который хочет, чтобы рядовой человек, "человек улицы" (или по крайней мере широкий слой мелкобуржуазной интеллигенции) узнал в нем свои каждодневные сомнения, опасения и тревоги». «Его общий пафос, — пишет далее Э.Ю. Соловьев, — может быть передан па­радоксальной формулой: возможности в человеке суть самое важ­ное: они действительнее действительного и необходимее необходи­мого... Человеческому индивиду, независимо от того, верит или не верит он в существование Бога, изначально свойственно отно­ситься к себе так, как если бы Творец послал его в мир с уникаль­ной, таинственной, досознательно воспринятой миссией, разгад­ке и выполнению которой необходимо посвятить жизнь. Но... внутренняя обращенность к возможностям как шансам, выраста­ющая на почве забвения возможности-призвания, образует самое существо онтически ориентированного поведения. Субъект этого поведения, независимо от того, верит или не верит он в сущест-

¹⁷ Цитаты и ссылки приводятся далее по: Соловьев Э.Ю. Прошлое толкует нас. М., 1991. С. 346-389.

215

вование Бога, ведет себя так, как если бы Бога не было и все сво­дилось к его голому фактическому существованию перед лицом других людей». Исследователь, для которого ясно, что «субъект "Бытия и времени", по строгому счету, просто иррелигиозет, что им «отстаивается абстрактнейший формализм имморальности», не без удивления констатирует: «Причудливые, а подчас просто кол­довские манипуляции, которые Хайдеггер проделывает над поня­тием "возможность", в конечном счете сводятся к попытке выра­ботать безрелигиозную версию божественного призвания». Как бы для контраста, но в тоже время и для подтверждения Э.Ю. Соло­вьев цитирует раннюю работу М.М. Бахтина «К философии по­ступка» (1921), также обращенную к теме повседневно-человече­ского существования, но с позиций человека верующего: «То, что мною может быть совершено, никем другим совершено быть не может. Единственность наличного бытия нудильно обязательна. Это факт моего неалиби в бытии. Моя единственность и дана, и задана: я есмь действительный, незаменимый, потому должен осу­ществить свою единственность». И еще: «Жизнь может быть осознана только в конкретной ответственности. Философия жиз­ни может быть только нравственной философией... Отпавшая от ответственности жизнь не может иметь философии: она принци­пиально случайна и неукоренима... она непроницаема для пони­мания».

Великие мыслители всегда говорят только об одном — о душе. И здесь тоже речь идет, в сущности, только об одном — о самотрансценденции человека. Но для Мартина Хайдеггера это «возможность», а для Михаила Бахтина — «ответственность». Философическая разница как между исходными категориями «хаос» и «космос». И та же взаимозависимость. Но психологиче­ски тот или иной выбор предопределяет тип общества и личную судьбу человека. Со времен Сократа собственная жизнь и судьба мыслителя, если это мыслитель великий, является своего рода контрольным экспериментом, практическим доказательством действительности и мощи его учения.

Мартин Хайдеггер, защитив диссертацию «Учение о сужде­нии в психологизме», семь лет был ассистентом великого Гуссер­ля (1859—1938), основоположника феноменологии, который под­черкивал проблему моральной ответственности за удержание ис­тории в колее европейской цивилизации. Знаменитый труд «Бытие и время» он опубликовал в 1927 г. уже как профессор фи­лософии. Его концепция нашла некий отклик в умах тех людей, что, затевая «духовное возрождение» Германии, организовывали сожжение книг Томаса Манна и отстранили от преподавания Карла Ясперса. Символически выглядит тот факт, что в 1933 г. 216

Гитлер стал рейхсканцлером, а Мартин Хайдеггер — ректором фрейбургского университета. Хотя это могло быть и простым совпадением. В 1945 г. он был уволен за сотрудничество с нацис-,,, тами. И до сих пор адепты экзистенциализма тратят массу уси-I ляй, чтобы снова и снова отграничивать концепцию Хайдеггера й от одиозной фашистской идеологии. Все давно согласны, что ис­торически так оно и есть. Но прогностически сохраняется полная X неопределенность, поскольку равновероятность категорий «воз-■\ можность-призвание» и «возможность-как-шанс» делает непредо­судительными любые идеи и допустимыми любые действия. % ^;" Работа «К философии поступка» была написана Михаилом || Бахтиным в Витебске в 1921 г. В стране, где только-только за­кончилась четырехлетняя гражданская война. В провинциальном, даже не университетском городе. Нетрудно представить уровень Материальной обеспеченности, круг интеллектуального общения и характер взаимоотношений с властями двадцатипятилетнего литератора, отмеченного печатью гения. Всю свою дальнейшую жизнь Михаил Бахтин так и провел вдали от главных культурных I центров страны, работал в заштатных вузах, претерпевал три-1 виальную нужду. Коммунисты держали его фактически в бес-%', фочной ссылке. А он ценил свой дар и не писал ни о реальном социализме, ни о социалистическом реализме. Трагический ба­ланс, нечто вроде патовой ситуации в шахматах. Власти так и не ,;■ рискнули перейти к более жестким репрессиям. Но и мыслитель смог выпустить только две и к тому же абстрактно-культурологи­ческие книги: «Проблемы поэтики Достоевского» и «Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса». Впро-Кчем, этого оказалось достаточно, чтобы идеи Бахтина о «диало-| гичности сознания», «полифоничности романа», «карнавальности • массового творчества», вызвав в ученом мире резонансную волну, |' придали гуманитарной науке дополнительный угол зрения и мно-> гих привели к особому пониманию психоисторической ситуации Конца XX века. «Добро не победило Зло. Но жить во зле более 'стало невозможно», — звучит в телефильме «Черный квадрат» {(ЦТ СССР, 1987), сценарий которого выстроен полифонично, словно по Бахтину. «Когда-то в Испании уголовное право дол-,'жно было обеспечивать католическую религиозность. Теперь |; только религиозное сознание способно обеспечить эффектив-1 ность уголовного права», — сказал на международной конферен-; ции «Религиозная нетерпимость и политический контроль в евро-f пейской истории и юриспруденции» (Мессина, 1999) Антонио f Серрано Гонсалес, прямо ссылавшийся на концепцию М.М. Бах­тина.

217

Наверное, есть в этом вопросе и сугубо богословский аспект, выходящий за предметное поле светской науки. Равно как и та­кие, где богословский подход означал бы недопустимый соблазн (в мистическом значении термина). Исторически фундированный вывод испанского исследователя представляется и самоочевид­ным, и прогностичным. Но может ли конкретное религиозное учение стать социальным резонатором смысловыявляющих тек­стов в современном многоконфессиональном мире? И в какой степени способен современный человек удерживаться от соблазна превратить свою религиозность, выражаясь словами М. Хайдегге-ра, из «возможности-призвания» в «возможность-как-шано для стяжания власти, почета и денег?

Принудительное введение ваххабитами на территории факти­чески обособленной Чечни шариатских норм жизни не разреши­ло ни общественных, ни личностных проблем в республике, меж­ду тем привело к публичным казням «за нарушение супружеской верности», обезглавливанию заложников, узаконению рабства, вакханалии кровной мести и бандитским набегам на сопредель­ные народы. И (вот что надо осмыслить) все это оперативно по­лучало духовно поддерживающий резонанс. После рейда Басаева на Буденновск, где боевики захватили в заложники целую боль­ницу с пациентами и персоналом, все телевизионные каналы транслировали рассуждения авторитетного в определенных кругах философа Г.Д., что мусульманство Шамиля Басаева — это вопрос его личной совести. После вторжения отрядов Басаева и Хаттаба в Дагестан, когда развернулась антитеррористическая кампания, профессор Р.Х., некогда занимавший высокий политический пост, подчеркнул: «Коллективная ответственность чеченцев перед богом, а не перед Путиным. Я — верующий человек. Я буду из­виняться, когда пойму, перед кем виноват»¹⁸. После того как воинские формирования сепаратистов были разгромлены, а боевики перешли к диверсионным действиям, телеобозреватель В. Флярковский в авторской программе выступил в том духе, что «чеченцы имеют право на месть», что «каждый чеченец и каждый русский — кровники»¹⁹. Важно заметить, как неотвратимо сни­жается уровень духовных категорий, к которым апеллируют про­свещенные коммуникаторы: от религиозных («мусульманство») через магические («коллективная вина») к первобытнообщинным («кровники»). И дело тут даже не в «попустительстве» или «под­стрекательстве». А в том, что все это, как говорится в одном из романов братьев Стругацких, «попытки натянуть фрачную пару