Материал: Пронина

²² Граждане, послушайте себя // Политическая среда. 1995. N° 2.

221

это очень много. Вполне достаточно для формирования особой ветви массовой коммуникации: самоокупаемых изданий, радио- и телепрограмм, не говоря уже о специальных рубриках и разделах в газетах и журналах. Смысловыявляющий текст, таким образом, всегда может рассчитывать на резонанс, а его автор на востребо­ванность и известность. Во-вторых — свойственный данной стра­те характер моральности («ясно осознают свой потенциал и стре­мятся его использовать в личных целях, но не в ущерб другим») и уровень мышления («принимая решения, умеют предвидеть их отдаленные последствия»). На историческом фоне, где «судьбо­носные решения» принимали деятели, не способные предвидеть даже их ближайших последствий и в личных целях наносившие ущерб целым народам и отраслям хозяйства, «корректные» — са­мая отзывчивая, самая надежная и, в дальней перспективе, самая эффективная страта аудитории. Словно бы именно про этих лю­дей сказано Н.Г. Чернышевским: «Они — соль земли. Теин в чае. Букет в благородном вине» (1863). Наконец, в-третьих, и это не менее существенно, отмечается, что «красивые предрассудки ме­шают им стать лидирующей стратой общества». Но отказ от экзи­стенциального выбора, какими бы разумными прогнозами и ка­кими бы щепетильными резонами он ни был продиктован, не проходит бесследно ни для личного самолюбия, ни для обще­ственного признания. Уходит кураж. Падает авторитет. Между тем социальная функция «корректных» даже более важна, неже­ли, к примеру, политическое лидерство. Для психического здоро­вья людям необходимо, чтобы кто-то держал пример самотранс-ценденции. «Без праведника не стоит ни село, ни город, ни вся земля наша», — напомнил А.И. Солженицын старинную пого­ворку (1960). Издревле кудесник или юродивый почитались, по сути, вровень с царем или князем. Но отступник никому уже не был нужен. «Соль добрая вещь, — говорится в Евангелии, — но если соль потеряет силу, чем исправить ее? Ни в землю, ни в на­воз не годится; вон выбрасывают ее» (Лук. 14. 34). И потому со-циотерапевтическая функция массовой коммуникации состоит не столько в том, чтобы «уедать отступников», сколько в тиражиро­вании прецедентов самотрансцендеции, которые нужны всем (и прежде всего самим «корректным») как надежда и опора и кото­рые есть всегда, в любой психоисторической ситуации.

Но, чтобы соответствовать и таким задачам, и такой аудито­рии, журналисту следует на себя примерить все условия и меха­низмы подготовки смысловыявляющего текста, а также все воз­можности и последствия гуманистического мышления. Важно в полной ясности принять седьмое правило техники^информацион-ной безопасности, которое тоже берет ^чало и находит свое за-

222

в с

вершение в психологии журналистского творчества. Это не про­сто, потому что проблема экзистенциального выбора сама по себе антиномична. Художественный образ схватывает антиномию фи­гурально: «Сказали мне, что эта дорога меня приведет к океану смерти, и я с полпути повернул обратно. С тех пор все тянутся передо мною кривые, глухие, окольные пути»²⁵. Но журналист­ский трансцензус должен открывать антиномию не иносказатель-но, а воочию, как факт жизни, во всей материальности угроз и : негарантированное™ обещаний. Совершенно особенная творче­ская задача. Совсем по Данте: «Здесь нужно, чтоб душа была тверда. Здесь страх не должен подавать совета» (1313). Суть в том, что творчество-в-процессе-коммуницирования непрерывно ставит журналиста в ситуации, когда только от него зависит, мелькнет ли факт как проходная деталь событий или предстанет как трансцензус. И с любого (даже случайного) отказа (по заказу, из боязни, по лености или просто недальновидности), как обвал с первого камня, может начаться деструкция личности журнали­ста, которая с неизбежностью ведет к профессиональной деграда­ции и духовному перерождению. Поэтому конечный вывод имеет как бы тройственную структуру.

j Воля к самотрансценденции — мера профессиональной клас-', сности журналиста.

Строгое соблюдение принципов и условий подготовки смыс­ловыявляющего текста при любых коммуникативных обстоятель­ствах — мера адекватности, независимости и перспективности журналиста.

Масса смысловыявляющих текстов в потоке публикаций — мера качественности или манипулятивности каналов, рубрик, программ, кампаний и проектов mass-media, а также творчества отдельных журналистов.

25 Стругацкий а., Стругацкий б. Указ. Соч.

223

Тлл&л б-а-сЬлкгя

NET-МЫШЛЕНИЕ И СЕТЕВОЙ ТЕКСТ

На выборах в Государственную Думу России (1999) объеди­нение «Союз правых сил» (СПС) набрало больше голосов, чем Либерально-демократическая партия России (ЛДПР) и «Яблоко». Между тем ЛДПР Жириновского была действительно массовой партией, которая имела свои отделения практически во всех регионах страны. У нее был устойчивый и активный, как гово­рится, протестный электорат и скандально-знаменитый харизма­тический лидер, зажигательные речи которого широко тира­жировались в массовых коммуникациях. «Яблоко» тоже было устойчивой политической силой, известной во всех регионах. Авторитет лидера, Г.А. Явлинского, как выдающегося интел­лектуала, принципиального политика и порядочного человека привлекал внимание, так сказать, интеллигентного избирателя. У «Яблока» была самая убедительная, научно обоснованная про­грамма, разъяснение которой стало стержневой темой предвы­борной пропаганды. У СПС было все наоборот. Его только что собрали «с бора по сосенке». В нем почти не было рядовых чле­нов. Зато столько объединилось вождей, что внутренние споры и ссоры опрокинули бы любую программу и потому ее только поо­бещали, но потом как бы забыли выдвинуть. Его лидеры С. Ки­риенко, Б. Немцов, А. Чубайс да и все другие имели всерос­сийскую и даже мировую известность, но скорее провального ха­рактера. Их публичные выступления сопровождались проявлени­ями устойчивой неприязни рядовых избирателей. В телевизион­ных диспутах А. Чубайс и Б. Немцов блекло выглядели на фоне Г. Явлинского и В. Жириновского. Первый предвыборный слоган

224

f a

СПС: «Ты — прав!» — только оживил старый нецензурный анек­дот. Шоу-митинг в Петербурге, организованный в стиле «Голосуй ,#яи проиграешь!», подвергся осмеянию на телевидении в таких формах, что это вызвало превентивные санкции со стороны ми-гнистра информации... Но! Кириенко первым открыл в Интернете собственный предвыборный сайт. А потом в Москве у всех стан­ций метрополитена и вдоль основных автомобильных магистра­лей разом, в один день появились серо-голубые рекламные щиты, на которых характерным «компьютерным» шрифтом было напи-зеано: «Хочешь жить как в Европе?» Через несколько дней ниже ^появилась: «Да!». Сразу на всех щитах. А спустя еще несколько дней — третья строка: «Голосуй за Кириенко!». Время от времени (Текст варьировался. К примеру, сначала появлялась строка: «Тебе лгго, больше всех надо?» — затем: «Да!», — а еще через несколько дней: «Голосуй за Кириенко!» Вряд ли именно СПС оттянул го­лоса от ЛДПР и «Яблока». Скорее, он привел к урнам новых из­бирателей, которые иначе, может быть, и не стали бы участвовать •в голосовании. Этих людей не так уж много. И Кириенко не смог даже приблизиться к результату победившего на выборах мэра •Москвы Ю. Лужкова. Но и не так уж мало, если судить по выбо­рам в Государственную Думу, где СПС образует четвертую по численности фракцию.

' Как эффект политических технологий все это мало привлека­тельно. Однако в научном плане важно, что есть, оказывается, не только новая сфера массового общения, но и специфический тип мышления, и, по-видимому, особый тип текста. Однако не так-то просто подвести подо все это философскую базу.

Потрясающие технические достижения и ошеломляющие со­циальные пертурбации современности вызывают тектонические процессы в психике человека, но не получают необходимого ми­ровоззренческого осмысления на уровне социума. Философия утратила интерес к глубоким метафизическим и онтологическим проблемам, как будто «наука наук» к середине XX в. полностью исчерпала объяснительные возможности своей методологии и ей осталось только перерождаться в разного рода разновидности ^идеологии. И серьезные философы занялись локальными пробле­мами вроде структурной лингвистики, а их исследования практи­чески слились с конкретной наукой, к чему в свое время призы­вали основоположники прагматизма Пирс и Дьюи. Но свято мес­то пусто не бывает, и осмысление философических проблем человеческого существования перешло на уровень обыденного сознания и массовой культуры. В 60-х годах XX столетия как от­кровение воспринимались научно-фантастические романы Клар­ка и психосоциальные утопии Стругацких, абсолютным успехом

225

пользовались фильмы «Космическая Одиссея 2001» Стэнли Куб­рика и «Девять дней одного года» Михаила Ромма, огромное чис­ло людей включалось в бурные дискуссии типа «Есть ли жизнь на Марсе?» и «Может ли машина мыслить?» Далее последовал бум научно-популярных изданий и триумфы научных обозревателей телевидения. Но у массовой культуры свои правила, и жанр «fan­tasy» растворился в «fiction», «мыльные оперы» поглотили высо­кие «morality», а кровавые «боевики» развеяли мечты о «братьях по разуму».

Общество не могло овладеть лавинообразно нарастающим потоком информации без строгой методологии научной теории познания. Без рефлексии принципов организации и функциони­рования самого мышления практически более невозможно стало «мыслить о мире». Мышление все чаще оказывалось неизоморф­ным (не подобным) мироустройству. Это означало, что человече­ская мысль столкнулась с онтологическими проблемами, проти­воречащими онтологическому статусу самого мышления, его ба­зовым установкам и убеждениям. Действительно, основные феномены и категории современной науки уже не могут быть ви­зуализированы и осмыслены в терминах трехмерного пространст­ва и необратимого времени. Как, к примеру, представить себе па­радокс квантовой механики: «Частица проходит одновременно через две щели»? Традиционные философские системы тут могут только затруднить процесс дальнейшего проникновения в новую научную реальность. Между тем не кто иной, как основатель квантовой теории Макс Планк (1958—1947), подчеркивал: «Есте­ственные науки не могут обойтись без философии»¹.

И в прошлом случалось, что люди утрачивали веру в справед­ливость и гармонию мира на переломных поворотах истории, в стрессовых, травматических обстоятельствах. Но теперь под уда­рами научных открытий разрушалась сама физически очевидная картина мира, опровергались считавшиеся незыблемыми законы мироздания. Классическую науку это ввергло в глубокий кризис и обозначило полный крах ее мировоззренческих дисциплин. Но одновременно это был в полном смысле прорыв на новый уро­вень восприятия и понимания реальности. Прорыв настолько глубокий и стремительный, что экспериментальные методики и теоретические концепции новейшей физики сами по себе стано­вились фундаментальными мировоззренческими категориями, и даже математические формулы обретали философический смысл. Квантовая механика стала действительной философией XX в., а «теория поля» — подлинной картиной мира. И это больше, чем

¹ См.: Успехи физических наук. 1926. Т. 6. Вып. 3. С. 199.

226

метафора. Чтобы убедиться, достаточно соотнести основные кате­гории и законы рационалистического мышления: «объектив­ность», «каузальность», «случайность», «детерминизм», «обрати­мость логических операций и соответствующих им практических действий», «однозначность и непротиворечивость логических вы­водов» и ряд других, — с показаниями приборов и результатами расчетов современных испытателей природы.

Характерно в этом отношении явление так называемого квантового индетерминизма. Суть в том, что движение микрочас­тицы не предопределяется ни явными, ни скрытыми причинами, не подчиняется никаким закономерностям и потому не может быть предсказано. Каждая микрочастица как бы обладает абсо­лютной свободой, и ее траектория ничем не детерминирована². Однако, хотя и нельзя определить причину и предсказать после­дующие этапы развития отдельной частицы, удается достаточно точно описать закономерности движения большого количества микрочастиц, которые в соответствии со стохастическими зако­нами образуют некоим образом упорядоченное пространствен­но-временное целое. Получается, что классические уравнения И. Ньютона (1643—1727) и вероятностный детерминизм П. Лап­ласа (1749—1827) не позволяют определить движение одной час­тицы, хотя их вполне достаточно, чтобы предсказать будущее и проследить прошлое системы частиц³.

На смену представлениям о бесконечной причинно-следст­венной цепи, которой однозначно связаны единичные явления, приходит осознание стохастического характера всех физических законов и явлений. В таком случае общая тенденция предстает как вектор сложения множества разнонаправленных движений, причин и следствий, и, к примеру, фиксируемая прибором траек­тория движения оказывается «пучком» траекторий, проложенных множеством единичных частиц. Отсюда следовало, что обрати­мость, то есть возврат в исходную точку посредством обратного порядка действий, недостижима. Сам принцип причинности трансформировался в сложную систему. Стохастические явления, манифестируемые на уровне «квантового хаоса», приобретают фундаментальный характер как основа миропорядка и любой цель­ности⁴. С этой точки зрения любой единичный объект или явле­ние также рассматривается как некоторая самодостаточная цело­стность. А потому даже минимальная частичка целого — квант — сама выступает как элементарная целостность, что находит отра­жение в теории «квантового холизма» (от греч. holos — весь, це­лый, целостный).