Материал: skiperskikh_a_v_legitimatsiya_i_delegitimatsiya_postsovetski

следования религиозным правилам и обычаям. Таким же потенциалом обладают культура и традиции – они способны наделить легитимностью лидера, опирающегося на них, апеллирующего к ним и способствующего их сохранению»230, считает С.Мирзоев. Действительно, подобный сценарий был востребован в условиях «тюльпановой революции», когда узбекской диаспоре, проживающей на юге Кыргызстана удалось провести своих кандидатов в избранный Жогорку Кенеш. Период «цветных» революций может быть отмечен появлением новой рецептуры успеха политической легитимации, состоящей из обязательной критики нормы, в том числе и ее грубого устранения.

Специфика легитимации политической власти в условиях постсоветской трансформации в контексте возможности компонента норм определять эквилибриум транзита, связана с таким источником нормы как церковь. Нужно признать, что церковь в силу своей стабильности как института, при попадании в условия повышенной неопределенности, превращается в одного из реальных политических акторов, поддержка которого много значит для претендентов на политическую легитимацию. Функции церкви как политического актора актуализируются в тех случаях постсоветских транзитов, где изначально существовала высокая степень неопределенности исхода. Так, в Украине, после политической легитимации В.Ющенко в рейтинг 100 самых влиятельных людей Украины вошли четыре представителя различных конфессий, причем двое из них, главы Украинской православной церкви Киевского и Московского патриархата – Филарет и Владимир, соответственно занимают 14 и 17 позиции231. Грузинский католикос Илия II выступал активным референтом в событиях «революции роз». Тезис о том, что церковь является каналом для интеграции в политически влиятельные группы, уже применительно к российским условиям, подтверждает О.Гаман-Голутвина, отметившая, что «в рейтинги политического влияния ряда регионов входят представители Русской православной церкви»232. Патриарх РПЦ Алексий II по итогам ежегодного рейтинга составляемого политическим еженедельником «Комерсант-Власть» находится на 42 среди ньюсмейкеров, а по частоте упоминаний в информационном поле занимает 29 место233. И это неслучайно, потому как легитимационные шансы политических акторов, становятся прямо пропорциональны демонстрируемой ими религиозности, позиционирующей как технология политической легитимации234. Креативация интеракций власти и церкви в политическом процессе, не может не оставлять в конструируемом политической властью тексте

230Мирзоев С. Гибель права: легитимность в «оранжевых революциях». М. 2006. С. 13.

231Корреспондент. // 19 августа 2005 года. №32.

232Гаман-Голутвина О.В. Региональные элиты России: персональный состав и тенденции эволюции. //

Полис. 2004. №2. С. 14.

233Черников П. Рейтинг публичности власти. // Коммерсант-Власть. 2006. №3. С. 63-69.

234Скиперских А.В. Технологии политической легитимации. Елец. 2005. С.29.

релевантных моделей, рассчитанных на внушительную по численности аудиторию верующих. Аудитория интерпретирует содержание в единственно возможном меню смыслов с элиминацией нежелательных прочтений (интерпретаций следов нормы церкви как искусственно вмонтированных в текст в расчете на автоматическую репрезентацию послушной аудиторией). В созданную Общественную палату в России входят представители практически всех влиятельных конфессий (митрополит Кирилл, муфтий Гайнутдин, главный российский раввин Берл Лазар), что не может не свидетельствовать о желании власти заручиться поддержкой церкви.

Большое значение в определении траектории политической трансформации имеет конфессиональная культура. Как свидетельствует С.Хантингтон, «новые демократические режимы легче всего устанавливались в странах Южной и Центральной Европы, населенных преимущественно католиками и протестантами»235.

В ситуации трансформаций, одним из условий легитимации политической власти, является политтворчество субъекта власти в проектировании и принятии пакта, позволяющего определить судьбу проигравших политических акторов. Институт пакта в случае репрезентирования мог свидетельствовать об умении политических акторов использовать договорное начало в реализации собственных стратегий, связанных с реализацией политической власти, а также, несомненно, об их высокой консенсуальной культуре. «Легитимация пакта и его последующее развитие позволяли перейти к одному из ключевых моментов демократизации – проведению первых свободных и конкурентных выборов новой власти»236.

Появление института демократических выборов явилось неотъемлемым компонентом, включенным в процесс постсоветского транзита. Существующее законодательство в государствах постсоветского пространства, регулирующее выборный процесс, также закрепляет за тем или иным случаем транзита свою специфику. Ужесточение требований к политическим партиям-участникам предвыборных кампаний в России свидетельствует об авторитаризации политического дискурса и постепенном снижении количества возможных рисков для власти, связанных с проходом в парламент нежелательных политических акторов, компромисс с которыми трудно достигаем. Ситуации, в которых партии власти являются основными игроками в период предвыборных кампаний, характерны практически для всех постсоветских государств, за исключением стран Балтии, Украины и Молдовы. Там, наоборот, условия интеракций политических партий в электоральном дискурсе происходят достаточно свободно, без явного прессинга со стороны властей, потому как

235Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М. 2003. С.298.

236Мельвиль А.Ю. О траекториях посткоммунистических траннсформаций. // Полис. 2004. №2. С. 68.

его инициация будет расцениваться как атака на отчужденные на раннем этапе постсоветского транзита права. Неслучайно, доминирующим типом легитимности политической власти в данных государствах является конструктивный тип237. Ставка процентного барьера, определенного законодательством постсоветских государств, выступает еще одним индикатором демократичности электорального дискурса. В случаях, где его ставка достигает 7% (Грузия, Казахстан, Россия) есть смысл констатировать сворачивание демократических процессов. Там, где ставка низка (4% в Украине, а перед парламентской кампанией 2006 года она была снижена до 3% ) – налицо отсутствие политических акторов, право на абсолютный контроль над ресурсами которых не вызывало бы вопросов со стороны нарождающегося гражданского общества.

На наш взгляд, постосветский транзит наметил два варианта институционализации и развития нормотворчества. В первом случае, характерном для таких государств как Азербайджан, Армения, Грузия, Казахстан, Кыргызстан, Беларусь, Россия, Узбекистан, Туркмения, интеракции политических акторов, в значительной мере определяемые неформальными нормами и следованию им, создают условия для оптимизации жесткого законотворчества, создания системы институциональных фильтров «под себя». Приход к нормативной форме государств Балтии был следствием изначально высокой социальной организации, институционализация формальной нормы явилась сама собой разумеющейся из-за отсутствия неформальных практик. Во втором случае, интеракционный неформализм предполагает отсутствие достигнутой формы на выходе, то есть сформулированные нормы носят консенсуальный характер. Их изначально временный пактовый замысел оптимизирует люфты последующих стратегий политических акторов (Молдова, Украина, Таджикистан начала 1990-х гг.). Применительно к случаю Украины, считают некоторые аналитики, отход от разрешения противоречий правовым путём и достижение пакта посредством неформальных мер, было в определённой степени закономерно. Данная особенность объясняется тем, что изначально «правовые препятствия для принятия важных государственных решений сводятся на нет общественной легитимацией необходимого результата»238.

Факторы. Анализ политической ситуации не возможен без исследований еще одного ее компонента – факторов, коррелирующих с

237Таблица 1 показывает, что конструктивный тип легитимности политической власти является наиболее релевантным в условиях государств Балтии, а также Молдовы и Украины. Происходившие выборы глав постсоветских государств, продемонстрировали высокую степень неопределенности исходов противостояния политических акторов - конкурентов. Практически во всех случаях было сложно предсказать победителя, что подтверждает справедливость предложенной нами дефиниции (конструктивный тип). Перед источниками легитимности существовала не только сложность выбора между кандидатами, но и их программами.

238Волошин О, Лазарев И, Дикий Е. Принуждение к миру. // Эксперт. 25 – 31 декабря 2006. № 50 (99). С.

другими компонентами политической ситуации. Политическая ситуация организовывается при помощи целого ряда причин и условий, ее сопровождающих. В контексте нашего исследования, анализ факторов, способствующих трансформации постсоветских обществ, с одной стороны, а также настраивающих легитимационные механизмы трансформации, отправляющиеся от конструктивных возможностей переходной (транзитной) политической ситуации с другой, является стержневым моментом прикладного анализа239. На процесс легитимации политической власти в трансформирующихся постсоветских обществах могут оказывать влияние практически все факторы, разновидности которых представлены в классификационных системах. Опять же, чрезмерная зависимость процесса политической легитимации от какого-либо фактора, в условиях трансформационной игры в отдельно взятой системе (например, в Молдовы, лишенной каких-либо внутренних ресурсов, способствующих контролированию ситуации у себя внутри, а также ее геополитическое положение, создает оптимальные условия для поиска авторитетного референта-игрока, способного позиционировать как внешний фактор политической легитимации власти) претендует на идентификацию политической ситуации как, несомненно, специфичной. Наиболее реальным фактором политической легитимации новых акторов и их стратегий на постсоветском пространстве, репрезентированным во всех случаях постсоветского транзита, позиционирует делегитимация советского режима, следствием которой явился кризис и распад советского государства.

Акторы и их стратегии. Политическая ситуация не может создаваться без действующих субъектов политики. Политическую ситуацию организовывают политические акторы. У каждого из них есть собственное видение политической ситуации, а также претензии на дальнейшее развитие событий, определяемое их политическими стратегиями. В политической ситуации трансформации, увеличивается роль конкретных политических акторов, способных выступать референтами, мобилизуя на политическое участие источников легитимности.

Так, на ранних стадиях посткоммунистического транзита наиболее действующими политическими акторами позиционировали группировки, сформировавшиеся внутри коммунистических партий. Именно партийные организационные структуры были использованы политическими акторами для контроля над направлениями последующих изменений политического режима. По мнению некоторых исследователей, данная политическая ситуация сложилась в Азербайджане, Белоруссии, Эстонии, Литве, России и в Украине. Сильные позиции номенклатуры были отмечены в

239 В контексте нашего исследования, неслучайно, проблемам факторов делегитимации политических режимов была отведена целая глава.

Узбекистане.240 В ряде постсоветских государств легитимация новой власти, представленной выходцами из старой номенклатурной элиты не могла достичь эффективности без элиминации с поля конкуренции политических акторов, игравших на стороне оппозиции. Как правило, эта схема характеризует постсоветские государства Востока, где шансы на демократизацию были изначально невелики. Подобный вариант политической легитимации можно наблюдать на примерах Азербайджана (Г.Алиев – С.Гусейнов), Казахстана (Н.Назарбаев – Г.Жакиянов), Кыргызстана (А.Акаев – Ф.Кулов), Таджикистана (Э.Рахмонов – М.Искандаров) и Туркменистана (С.Ниязов – Б.Шихмурадов). Во всех постсоветских государствах в период трансформации ключевыми акторами выступали политические элиты. Некоторые исследователи спешат отметить, что структура постсоветских политических систем очень напоминала модели отношений и структуры, имеющие место в кликах и кланах, что, несомненно, придавало транзиту специфический характер. Так, выборы в Кыргызстане превратились в конкуренцию кланов, являющихся «одними из основных субъектов региональной теневой политики»241. Легитимация политической власти в ряде государств постсоветского пространства происходит при непосредственном участии кланов, выступающих наиболее активными и ресурсообеспеченными игроками. Влияние кланов на процесс политического строительства очевидно, поэтому можно говорить об инкорпорации кланов в политическую систему, об их функциональности и структурной организованности. «Эта сложная система неформальных отношений, включающая в себя персонифицированные контакты типа «патронклиент» и сети горизонтальных связей, глубоко проникла в официальную экономику и бюрократию и связывала их с общественными кругами. Открыто не институционализированные, эти отношения укладывались в четкие модели»242. Клиентелизм, своим существованием обязанный кланам, формирующимся вокруг влиятельных лиц, получил распространение потому, «что иерархические оболочки были ослаблены постоянными преобразованиями»243. «В обстановке рушащейся власти и ослабления традиционных институтов, - рассуждает А.Лукин, - клики захватили широчайшие полномочия и не сталкивались с серьезными ограничениями своей активности»244. «Соотношение между различными

240Карл Т.Л, Шмиттер Ф. Демократизация: концепты, постулаты, гипотезы. Размышления по поводу применимости транзитологической парадигмы при изучении посткоммунистических трансформаций. // Полис. 2004. №4. С.13, Левитин Л. Узбекистан на историческом повороте. М. 2001.

241Карин Е. Бархатный сезон в Центральной Азии: кыргызстанская модель смены власти. // Вестник Евразии. 2005. №2 (28). С. 199.

242Wedel J.R. Collision and Collusion: А Strange Case of Western Aid to Eastern Europe. New York. St.Martins Press. 1998. P.104.

243Крыштановская О. Анатомия российской элиты. М. 2005. С. 83.

244Лукин А.В. Демократизация или кланизация? (Эволюция взглядов западных исследователей на проблемы в России). // Полис. 2000. №3. С.72.