расходы составили 4,7 млрд. иен) заказы создали внутренний рынок для многих отраслей промышленности. Кроме того, государство непосредственно участвовало в создании промышленных предприятий, обеспечивая около 45% от всего объема капиталовложений в 1908-1917 гг., а на начальном этапе его роль была еще выше. Во-вторых, личное потребление японцев сохраняло в основном традиционный характер, что позволяло многим мелким предприятиям не опасаться конкуренции иностранных товаров. В-третьих, в современных отраслях промышленности отсутствие защитных тарифов стимулировало внедрение современных технологий и монополистических форм организации производства. В-четвертых, сравнительная дешевизна рабочей силы, особенно в текстильной промышленности, основная масса которой вербовалась за бесценок в деревне, позволяла японским товарам выдерживать иностранную конкуренцию. При этом важно отметить, что благодаря системе финансовых институтов большая часть накоплений, осуществлявшаяся массой мелких предпринимателей, инвестировалась в современный сектор экономики.
Вполитическом плане период после русско-японской войны отмечен успешной борьбой оппозиционных партий против бюрократии. Наиболее влиятельной из них была Партия (Общество) друзей конституционной политики (Сэйюкай), образованная в сентябре 1900 г. Ито Хиробуми на базе Дзиюто. С формированием этой партии закончился почти десятилетний период (1890-1900) после образования парламента, в течение которого политические партии доказали, что функционирование политической системы без них невозможно. Сотрудничество оппозиционных партий с руководящими деятелями правящей группировки, в свою очередь, означало отказ от тактики тотальной оппозиции. Это открывало доступ
305
в партию людям с опытом административной работы, крупным предпринимателям. Усиление влияния политических партий свидетельствовало также о смене поколения политических деятелей: на смену самураям из Сацума, Тёсю и некоторых других княжеств начали приходить выпускники университетов, отличавшиеся не только образованием и жизненным опытом, но и происхождением. Партии были необходимы, чтобы защитить интересы крупной буржуазии, сложившейся как класс после Мэйдзи исин. Сэйюкай была тесно связана с Мицуи, Сумитомо и другими концернами. Усиление влияния нереволюционных политических партий свидетельствовало, что в Японии подходил к завершению переходный период, содержанием которого была модернизация политической системы общества. Однако понадобилось еще 18 лет, прежде чем Сэйюкай сформирует первый действительно партийный кабинет.
Вто же время партиям приходилось действовать в непростой политической обстановке, связанной с ограниченной численностью избирателей, составлявших всего лишь 1-3% от общей численности населения (поскольку право голоса предоставлялось только мужчинам старше 25 лет, уплачивающим не менее 10 иен прямого налога), низкой политической культурой большинства населения, особенностями системы высших органов власти, в частности наличием неизбираемой и нераспускаемой палаты пэров, неподотчетностью парламенту кабинета министров, назначавшегося императором, исключительным правом Тайного совета давать свои рекомендации императору и т.д. Кроме того, стремясь предупредить усиление политических партий, Ямагата в мае 1900 г. добился того, чтобы на посты военного и морского министров назначались только генералы и адмиралы, находящиеся на действительной военной службе.
Вконце сентября 1900 г. Ито сформировал кабинет, составленный из членов Сэйюкай. Однако этот кабинет просуществовал всего семь месяцев. Его отставки добились милитаристские круги, недовольные линией Ито на компромиссное разрешение противоречий с Россией в Корее и Маньчжурии. На смену кабинету Ито пришел кабинет Кацура Таро, сторонника политической линии Ямагата, опиравшегося на поддержку бюрократии и верхней палаты парламента. Это был первый кабинет, в состав которого не вошел ни один гэнро. Но кабинет Кацура не мог действовать самостоятельно, поэтому пошел на соглашение с Сэйюкай, без чьей поддержки он не мог добиться утверждения парламентом бюджета и других важных законопроектов.
Кабинет Кацура просуществовал четыре года и семь месяцев. Этот период отмечен заключением англо-японского договора (1902 г.) и русско-японской войной (1904-1905). Его заменил кабинет Сэйюкай (январь 1908 — июль 1908 г.) во главе с Сайондзи Киммоти, который стал лидером партии после ухода с этого поста Ито. Затем кабинеты, представлявшие жесткую линию бюрократии, сменялись кабинетами партии Сэйюкай. Однако обе стороны стремились усилить свои позиции: Кацура желал завоевать позиции в нижней палате парламента, а Хара Такахаси — реальный лидер Сэйюкай — настойчиво укреплял свои позиции в бюрократических кругах и палате пэров. Смерть императора Мацухито и восшествие на престол его наследника Ёсихито (1912-1925) создавали благоприятные условия для изменения положения в высшем эшелоне политической власти Японии.
306
Вдекабре 1912 г. Кацура попытался воспользоваться этой ситуацией, чтобы ослабить свою
зависимость как от Сэйюкай, создав себе опору в нижней палате, так и от Ямагата, оперевшись непосредственно на авторитет императора Ёсихи-то. Но Кацура просчитался: ему не удалось преодолеть ни сопротивления оппозиции, поддержанной массовыми выступлениями населения, ни противодействия клики Ямагата. Кацура был вынужден уйти в отставку. В отставку ушел также лидер Сэйюкай Сайондзи, его место занял Хара, который реально был одним из архитекторов политики компромисса.
Кризис начала эры Тайсё (1912-1926) открыл период, когда политические партии стали играть решающую роль в определении курса Японии. Но, добившись отставки Кацура, Сэйюкай не сразу получила возможность сформировать свое собственное правительство. На пост премьер-министра бюрократия навязала адмирала Ямамото, который, однако, был вынужден признать программу и политическую линию Сэйюкай.
Часть IV Пробуждение Азии
Глава 1
СТАНОВЛЕНИЕ СОВРЕМЕННЫХ ФОРМ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ НА ВОСТОКЕ
Вторая половина XIX века — начало XX столетия стали эпохой, значительно трансформировавшей страны Востока. Происходившие там изменения определялись мощным и многообразным влиянием Европы. Одним из показателей этих изменений было становление первоначальных форм современного политического процесса. Речь идет о действительно новом явлении, отличавшемся от традиционных политических взаимоотношений, выстроенных по типу власть-толпа и вписанных в привычную для восточного общества систему социальной иерархии. Однако вновь возникавшие в странах Востока формы политического процесса были во многом далеки от европейских моделей как с точки зрения временной протяженности своего развития, так и порождавшего их общественного и исторического контекста.
Иными словами, европейское влияние едва ли может рассматриваться в качестве единственной предпосылки становления в афро-азиатском регионе феномена современного политического процесса. Оно сыграло лишь роль импульса, необходимого для начала его формирования. В самой Европе этот процесс возникал как итог последовательных и длительных перемен в сфере хозяйственных связей и порождавшейся ими трансформации социальных отношений и ценностных ориентиров личности. Ему способствовали постепенное избавление общественной мысли от опеки государственной власти и церкви, последовательная дифференциация разных ее направлений и появление основанных на различных течениях этой мысли общественных движений. Восток не знал столь длительной истории становления сферы политики, как это было в Европе. Она появлялась как производное от осуществлявшихся государством или администрацией метрополии (самый яркий пример — Британская Индия) модернизацион-ных реформ. Тем не менее политический процесс в странах Востока становился аналогом европейского политического процесса потому, что, как и в Европе, его возникновение определялось огромным воздействием причин внутреннего
308
характера, приведших в конечном счете к формированию нового общественного строя. Несмотря на цивилизационную многоликость стран Востока, разный уровень их политического, социального и экономического развития, а также различия форм их зависимости от европейских
держав, можно выявить некоторые общие импульсы эндогенного характера, определившие в конечном счете становление нового политического процесса и его наиболее существенные контуры. Европейская экспансия способствовала модернизации обществ Востока. Разумеется, степень этой модернизации была различна (едва ли стоит сравнивать здесь Османскую империю и Японию). Более того, модернизационный процесс не ограничивался лишь рамками новой истории, он в немалой мере продолжается и до сего дня. Однако инициатором модернизационных начинаний на Востоке выступало государство (или нуждавшаяся в этих начинаниях метрополия). Но их итогом, как и в Европе, становилось создание новых, менявших социум общественных страт. В процессе осуществления этих начинаний корректировалась система государственного управления, обретавшая все более четко выраженные черты централизации буржуазного типа. Не менее существенный результат этих начинаний следует видеть в развитии объединяющих территориальное пространство стран Востока внутриэкономических связей и установлении все более тесных хозяйственных контактов между этими странами и рынками европейских государств.
В результате этих процессов начались изменения в социальной структуре общества: уже в начале европейской экспансии в сторону Востока там возникала необходимая для появления современного политического процесса социальная страта. Ею была прежде всего интеллигенция, знакомившийся с европейской наукой и культурой «образованный класс». Это является принципиально важным итогом и показателем реально происходивших в социуме Востока и определявшихся действиями государства модернизационных изменений.
Появление «образованного класса» означало, что вызванные европейским импульсом экономические процессы и осуществлявшиеся сверху государственные реформы подвергли эрозии казавшуюся ранее незыблемой систему социальной иерархии. Восточное общество вступило в этап структурной перестройки, хотя и осуществлявшейся разными темпами и с различной глубиной. Сословно-статусная система социальных связей все более уступала место отношениям сословного характера, в рамках которых возникали более консолидированные общественные страты и слои, и прежде всего объединенное сходным социально-правовым положением и общими интересами «третье сословие». Это сословие было представлено собственниками-индивидуумами, еще далекими от политического равноправия, но уже действовавшими в обстановке провозглашавшегося государством лозунга всеобщего равенства подданных, воплощавшегося на практике во введении светского суда и гражданского кодекса. Более того, все те же хозяйственные процессы и реформы в беспрецедентных для восточного социума масштабах расширяли это сословие. Инициировавшее создание промышленных предприятий государство нуждалось в техниках и организаторах производства, создание новых властных институтов предполагало появление по-новому образованного чиновничества, новая школа требовала знавших достиже-
309
ния европейской научной мысли учителей. Наконец, оснащавшаяся европейской техникой и оружием и трансформировавшаяся на европейский манер армия нуждалась в новом корпусе офицеров, способных командовать ее частями и подразделениями. Восточный социум обретал способность к внутренней мобильности, подвергаясь серьезной социальной трансформации.
«Образованный класс» Востока был вызван к жизни государством (включая и созданную метрополией администрацию), существование и деятельность которого становились принципиально важной основой легитимации этого «класса». Но, возникнув, интеллигенция, в свою очередь, изменяла ранее привычный уклад общественно-политической жизни. С появлением этой страты в прошлое (хотя этот процесс не закончился еще и сегодня) постепенно уходили замкнутые формы жизни традиционного сословно-статусного общества. Своей деятельностью «образованный класс» наносил (по крайней мере объективно) удар по сложившемуся ранее и основанному на государственном послушании миропорядку. Он создавал новое информационное поле, становившееся возможным благодаря появлению подражавшей европейским образцам прессы на национальных языках, выдвигал новые жизненные идеалы. Распространению этих идеалов содействовали вновь появлявшиеся литература и театр, а также отвечавшие потребностям нового времени реформированные языки.
В сфере же политики «образованный класс» Востока оказывался далек от инициирования массовых движений, подобных городским бунтам и сельским мятежам прошлых эпох. Восстания простонародья крупных городов Востока, являвшиеся непременным атрибутом жизни Османской империи на всем протяжении XVIII и начала XIX столетия, а в провинциях Британской Индии — вплоть до конца XIX века, ни в коей мере не созидали это новое сообщество, прежде всего потому, что с помощью таких восстаний традиционные социальные структуры стремились к самовоспроизведению. Бунты и мятежи были попыткой восстановления привычных, но последовательно деградировавших под воздействием европейского вызова норм традиционной общественной жизни и связанного с ними мироощущения человека домодернизационой эпохи. Кроме того, они, как правило, оставались событиями местного значения (даже если их ареной и была столица) и слишком часто принимали форму межрелигиозных или межнациональных распрей. Восстания простонародья не были способны раскрыть потенциальные возможности новых методов хозяйствования и социальной структуры, но, напротив, стремясь к справедливости, понимаемой как восстановление или сохранение привычных форм общественного устройства, были направлены против этих методов.
Это демонстрировали и народные движения, распространявшиеся на большие территории, — бабидское движение в Иране, тайпинская война в Китае, «движение в защиту императора» во Вьетнаме или махдистское государство на территории современного Судана. Цивилизационные различия между странами и территориями, в пределах которых разыгрывалась эта социально-политическая драма, не могли скрыть главного — их участники обращались к идее «золотого века» справедливости и естественного хода миропорядка. Они жертвовали собой ради возвращения в «идеальное» прошлое, восстанавливали его «незыблемость» и становились героями уже прожитой истории, но не все еще остававшегося не-
310
познанным будущего. Их жертвы не только не сдерживали последовательное наступление Европы на еще остававшиеся вне пределов ее политической и экономической гегемонии территории Востока, но, напротив, придавали этому наступлению новые и куда как более мощные импульсы. Эти движения могли, апеллируя к «золотому веку» далекого от европейской «ереси» и стабильного миропорядка, лишь воскрешать прежние формы сословно-статусной корпоративности и ограничивать появившиеся возможности социальной мобильности.
Создавая новые группы давления на государственную власть, «образованный класс» стремился обрести прежде всего политические привилегии, а в дальнейшем и преимущества в области хозяйственной деятельности. Он мог это сделать, добиваясь обретения собственного места в государственной иерархии и, конечно же, ведя борьбу за то, чтобы это место, постоянно расширяясь, соответствовало бы его новаторским чаяниям и начинаниям. Так на Востоке возникало поле действительно аналогичного европейским образцам нового политического процесса, главным двигателем которого становился «образованный класс» с его идеалами последовательного реформирования национального общества и государства. Однако осуществить свои идеалы (в отличие от европейской ситуации) он мог лишь при опоре на государство.
С другой стороны, была ли интеллигенция Востока той стратой общества, которую можно было бы квалифицировать как носителя европейской образованности, как безусловного поборника европейских общественно-политических и экономических идеалов, как, в конечном счете, сторонника безусловной вестерниза-ции собственного общества и государства? Однозначно положительный ответ на этот вопрос должен быть исключен.
«Образованный класс» Востока не мог быть таким поборником прежде всего с точки зрения своего генезиса. Он был слишком социально пестр и разнороден. Его ряды пополняли не только новые предприниматели, выступавшие в роли коммерческих посредников между европейцами и собственными соотечественниками, все еще остававшимися членами традиционного деревенского социума, не только чиновники вновь создававшихся государственных структур, преподаватели средней
ивысшей школы, офицеры, журналисты и литераторы. Этот «класс» был в равной мере представлен служителями как автохтонных верований, так и распространявшихся европейцами религиозных систем, выходцами из переживавших упадок групп прежних военных и гражданских сословий, а также активно внедрявшимися в хозяйственную жизнь городов сельскими землевладельцами. Но даже тот слой восточного «образованного класса», который, казалось бы, мог оцениваться в качестве безусловного порождения европейского влияния, оказывался полутрадиционным. Его представители, еще недавно члены замкнутых сословие-статусных образований прошлого, несли в себе определявший их действия огромный заряд патриархальных представлений, связывавших их с эпохой, идеалы которой они формально стремились отринуть. Да и, кроме того, они часто оказывались представителями тех групп социума (немусульманские миллеты Османской империи, непрестижные касты Британской Индии или низшие, презираемые статусные группы Китая и Японии), которые с точки зрения традиционных представлений о социальном
311
статусе не могли рассматриваться в качестве выразителей интересов собственного общества. Кроме того, иным был исторический контекст условий его возникновения. Этот «класс»
формировался в ходе догоняющей Европу модернизации и был одним из итогов этого вынужденного для Востока процесса, определявшегося последствиями или опасностью европейской экспансии. Новаторский реформизм интеллигенции вытекал из необходимости заимствования чужих достижений
испособов мышления. Дихотомия «своего» и «чужого» определяла ее собственную линию поведения, заставляла обращаться к тому, что эта интеллигенция рассматривала как «непревзойденные образцы» своей культуры, созданные в прошлом. С самого начала этот новаторский реформизм «образованного класса» Востока заключался не столько в стремлении к уподоблению Европе, сколько был поиском пути к такой мобилизации сил собственного социума, которая способствовала бы обретению самоощущения (включавшего в себя элемент дистанцирования, если не противостояния субъекту внешнего влияния) равновеликости и тождественности Европе. Причем обрести это самоощущение Восток должен был в предельно короткие сроки. Поэтому модернизация требовала использования не всего европейского опыта хозяйственного и социально-политического реформирования, но его сведения к некоему концентрированному минимуму.
Трансформация восточного социума не могла идти путем плавного перехода из одного качественного состояния общества в другое, соответствующее уровню, уже достигнутому западным социумом. В реальности всего несколько десятилетий второй половины XIX — начала XX столетия стали для Востока эпохой перехода от отношений добуржуазного характера к отношениям, пока лишь приближавшимся к буржуазным.
Содействуя обретению восточным обществом ощущения своей равновеликости Европе, «образованный класс» Востока вырабатывал тем самым основы легитимации той социальной мобильности, итогом которой было и его собственное возникновение. Речь шла в первую очередь о выдвигавшейся интеллигенцией совокупности воззрений, связанных с просвещением народа и проведением реформ, направленных на создание объединенного национальными узами сообщества.
Центральным звеном этих воззрений была, конечно же, идея национального возрождения. Эта внутренне амбивалентная идея предусматривала едва ли не разрыв с предшествовавшими ей способами внутренней организации восточных обществ и основами их жизнедеятельности.
Действительно, речь шла о придании этим обществам иного структурного оформления. Если в пределах государственных образований и подчиненных западным метрополиям территорий Востока должно было возникнуть спаянное и ориентированное на некие национальные идеалы человеческое сообщество, то оно виделось как адекватное нациям Запада. Однако процесс создания этого сообщества имел естественный ограничитель. Европейская экспансия в самых различных формах своего проявления выступала в качестве силы, воздействие которой на социум Востока оказывалось не только неопровержимым, но и разрушительным. Задача преодоления ее деструктивного воздействия выдвигалась в качестве наиболее действенного направления мобилизации, призванного стать национальным знаменем социума. Политический
312
процесс на Востоке неизбежно принимал двуликую форму: конструирование национального сообщества желательно было совместить с защитой основ его бытия, включая и ту почву сословиестатусных иерархических связей, без которых это бытие оказывалось бы обреченным на окончательное разрушение и деградацию.
Новые, порождавшиеся европейским вызовом социальные слои и страты в городах Востока пока только стремились найти свое место в рамках старой социальной структуры. Выдвигавший национальную идею «образованный класс», будучи крайне тонкой количественно и размытой качественно частью социальной структуры, действовал не столько в направлении претворения в жизнь этой национальной идеи, сколько стремился придать законность своему существованию и статусу. В контексте этой социально пестрой страты национальная идея получала естественную многовариантность своих оттенков: от жесткого почвенничества, отрицавшего саму возможность и необходимость контактов с Европой, до столь же четко выраженного западничества, призывавшего к коренной перестройке национального сообщества. Однако при этом оба этих крайних полюса многовариантности оказывались взаимозаменяемыми, когда переход на те или иные позиции зависел лишь от политической конъюнктуры и политической целесообразности, что позволяло бесконечно варьировать разнообразие политических альянсов и союзов между, казалось бы, радикально противоположными фракциями интеллигенции.
Но важно и другое обстоятельство: гетерогенность «образованного класса» приводила к ранее немыслимому обмену идеями, взаимодействию и взаимопроникновению, взаимодополнению и взаимовлиянию составлявших его групп. Выдвигая идею национального возрождения, все группы интеллигенции Востока в итоге осознали, что усвоение западных ценностей требует активного поиска не только способов конструирования национального единства, но одновременно гибкого реформирования традиционных принципов его жизнедеятельности. Возникновение в восточных странах новых политических институтов (парламентские учреждения, органы исполнительной и судебной власти, ориентированные на соответствующие европейские образцы) и их конституционное оформление рассматривались местным «образованным классом» как этап завершения поддерживаемой государством модернизации.
В связи с тем, что западные ценности, связанные со сферой политических отношений, не могли бы быть успешно укоренены в почву восточного общества, если в этой почве не были бы найдены их аналоги или по крайней мере некоторые ее элементы не были бы интерпретированы в качестве таких аналогов, сразу же возникало немало действительно серьезных проблем, и, быть может, сам процесс оформления этих аналогов становился наиболее существенным.
Любая из культур Востока, в которую было необходимо внести западные ценности, рассматривалась ее носителями — конечно, и интеллигенцией — в качестве самодостаточной. Это вовсе не означало, однако, что эта культура была закрыта для внешнего воздействия. Любая цивилизационная традиция Востока, вне зависимости от того, идет ли речь о странах распространения ислама, буддизма или конфуцианства, возникала в результате усвоения других, порой далеких от места их нового укоренения цивилизационных ценностей, но ценностей
313
однопорядковых в силу своего средневекового, традиционного содержания. При этом каждый раз, когда это происходило, усваивавшиеся ею ценности становились способом реформирования и самой культуры, и основанной на ней жизнедеятельности того или иного человеческого сообщества. Но могло ли это в равной мере относиться и к западным политическим ценностям? Здесь ситуация оказывалась иной.
Начав знакомить своих соотечественников с наиболее значительными достижениями европейской мысли в области общественного и государственного устройства, интеллигенция Востока сталкивалась с основополагающими политическими понятиями, в ряду которых присутствовали, в частности, «государство», «парламент», «партия», «народ», «республика», «демократия» и, наконец, «революция», «общество» и «гражданин». Эти понятия требовалось истолковать, потому что традиционная для Востока система взаимоотношений власти и подданных не могла предложить каких-либо реальных