литературе понятий, как феодализм, класс, сословие, подданный и т.п. Тем не менее проведенный разными авторами анализ материала по истории отдельных стран позволяет сделать некоторые общие заключения.
К началу XIX в. Восток (при всей неопределенности этого понятия) не только не представлял собой цивилизационное единство, но и не отличался социально-экономическим и политическим единообразием в пределах отдельных цивилизаций. Различные этнополитические образования, принадлежавшие к одной цивилизации, находились на разных стадиях полито- и социогенеза. Линии, разделявшие восточные общества по стадиям их эволюции, пересекали цивилизаци-онные границы, об этом свидетельствует представленная в томе типология их государственного строя и социальной организации. Более того, внутри цивили-зационных общностей существовали и этнополитические организмы, эволюционировавшие относительно динамично (вектор их исторического движения может быть сопоставлен с направлением движения европейских обществ), и социумы, развивавшиеся весьма вяло или вовсе застойные, почти не изменившие за много столетий свою социополитическую структуру, хотя и адаптировавшие культурные достижения соседних народов. Эти различия форм исторического движения коррелируют с природными условиями, в которых существовали разные общества, а также с наличием в их распоряжении естественно-природных ресурсов, доступных для освоения доиндустриальными методами производства.
Историческая эволюция Востока в XIX в. при всех драматических коллизиях характеризовалась очевидной динамикой, позволившей к началу XX в. сблизить уровни развития почти всех типов общества, подвергшихся трансформации. (Только незначительная часть потестарных и догосударственных образований, оставшихся на периферии исторического развития, вступила на путь преобразований в следующем столетии.) Сдвиг в исторических судьбах восточных социумов был следствием вовлечения их в мировой экономический рынок, а также результатом развития в них капиталистических отношений и процесса общественно-политической модернизации. Импульс к этим переменам исходил со стороны Запада — индустриальных обществ Европы и Америки. В странах политически независимых (а это были государства, согласно предложенной выше типологии, «феодально-бюрократические») реформирование осуществлялось по ини-
518
циативе собственной политической элиты, хотя нередко под давлением внешних импульсов, а в странах колониальных (в их числе оказалось большинство «патриархальных» и «потестарных» государств) оно проводилось колониальной администрацией в интересах укрепления установленного колониальными державами режима.
Модернизационным преобразованиям обычно предшествовали безуспешные попытки верхушки общества реформировать отдельные политические институты («исправить» положение дел) в логике собственной исторической эволюции, что свидетельствовало об осознании элитой наступившего кризиса общественного строя.
На первых порах этот кризис осмысливался верхами как неблагополучие, возникшее в результате отступления членов общества от традиционных норм поведения преимущественно под влиянием христианского мира, что породило изоляционизм и стремление к поиску традиционных же способов устранения подобного неблагополучия. Позже в общественном сознании восточных стран сложилось представление о том, что в процессе усвоения признанных полезными технических достижений Запада можно сохранить неизменными свои социально-политические и культурные традиции; на этом основывалась концепция «самоусиления». Возможно, поэтому в протесте против колониальной агрессии простонародье не столько крушило европейскую технику (подобно луддитам времени промышленного переворота в Англии), сколько преследовало носителей европейской культуры (пожалуй, ни одна страна Востока не избежала кровавых проявлений ксенофобии). И только со второй половины XIX в. перед общественным сознанием стала вырисовываться задача перевода европейских фундаментальных понятий на собственный язык и перенесения западных институтов на национальную почву, а также проблема определения допустимого усвоения западных достижений без утраты собственной культурной традиции.
В Европе процесс становления «современного» общества растянулся на ряд столетий (XVI-XVIII вв.) и происходил в разных странах разновременно и с различной глубиной. (Восточная Европа была в него втянута «вторым эшелоном» только в XVIII в.) Восточные общества, вовлеченные на путь модернизации или ставшие на него самостоятельно, включились в нее «третьим эшелоном» в разные десятилетия XIX в., осуществляли перестройку с разной интенсивностью и подверглись преобразованиям в различной степени. Тем не менее теперь их эволюция также совершалась в логике формирования капиталистического общества. Отчасти этот процесс отвечал внутренним потребностям, порожденным условиями функционирования мирового рынка, в орбиту которого были вовлечены почти все восточные социумы. Отчасти модернизационные процессы были результатом целенаправленной политики местных элит или колониальных держав. В общем, Восток встал на путь
«догоняющего» развития.
Можно определить направления, в которых в восточных обществах реализовывался или только намечался процесс модернизации, иными словами, сконструировать модель модернизации восточных обществ в XIX — начале XX в.
Прежде всего, в рамках государства создавалось единое политико-экономическое пространство посредством фиксации внешних границ и создания единой системы территориальноадминистративного устройства, предполагавшей лик-
519
видацию полусамостоятельных политических образований или правовое оформление их самоуправления, уничтожение внутренних таможенных границ и унификацию метрических систем. Сюда надо включить и порожденные финансовыми нуждами, но имевшие далеко идущие социальные последствия такие мероприятия, как: составление земельного кадастра; определение общего для всего земледельческого населения дифференцированного (по качеству земли и ее продуктивности) денежного налога с узаконенной единицы обрабатываемой земли; постепенное обложение земельным налогом привилегированных владений и введение (иногда впервые, как в Японии) налога с несельскохозяйственных занятий. Эти нововведения сопровождались упорядочением государственной налоговой службы, отменой откупной системы в сборе налогов, общинной круговой поруки, а также утверждением индивидуальной ответственности владельца земельного надела за уплату налога. Все это благоприятствовало утверждению частной собственности на землю, которая в одних странах провозглашалась законом, а в других фактически признавалась на практике.
Трансформировались денежная и финансовая системы: национальные денежные единицы привязывались к валюте метрополии или допускалось свободное хождение иностранных денег, курс которых к местной валюте устанавливался рынком. На базе западного капитала получило распространение современное банковское и страховое дело при наделении самого крупного из иностранных банков функциями государственного банка. В некоторых странах дискутировался вопрос об основании национальных банков.
Созданию единого экономического пространства способствовало также развитие внутреннего рынка товаров и труда, рост миграционных потоков населения, возникновение современной транспортной системы (железнодорожного и пароходного сообщения), почтовой и телеграфной связи и, если учесть появление и быстрое распространение прессы, сложение общего информационного поля. Одновременно происходила модернизация сферы управления — ее централизация и рационализация благодаря разделению законодательной, исполнительной и судебной властей, усилению светских начал при ограничении роли религиозных институтов, а также бюрократизации в буржуазном духе аппарата управления. Эти изменения вели к расширению функций государственной власти, структурированию органов управления, созданию института правительства, государственного бюджета и известному сокращению расходов дворцовых служб. Они сопровождались ограничением единовластия верховного правителя — деспотическое правление эволюционировало в абсолютистскую, а затем в конституционную монархию. Вместе с этим происходила отмена властных полномочий крупных землевладельцев и лидеров традиционных корпораций в отношении подведомственного им населения. Однако традиционная и возникавшая предпринимательская элита теперь допускалась к власти на новых началах и под контролем государства в качестве членов учреждаемых представительных органов, взявших на себя также и большинство функций трудноконтролируемых сверху органов самоуправления. Перестройке подверглась организация армии: на базе введения всеобщей воинской повинности создавалась по европейскому образцу и с европейским вооружением постоянная армия с профессиональным офицерским корпусом.
520
Модернизация предусматривала основание современной судебно-следствен-ной системы и правового законодательства. Реформам в области права часто предшествовало провозглашение равенства подданных перед законом. (Торжественно дав клятву следовать установлениям Танзимата, османский султан как бы продемонстрировал на практике действие нового принципа — всеобщее подчинение закону, а не произволу личности.) Затем обычно следовала серия законоположений, ликвидировавших бесконечное разнообразие норм религиозного, административного, обычного права и заменивших по крайней мере часть из них едиными государственными установлениями. Широко практиковалось заимствование европейских правовых кодексов. Благодаря всему этому в пределах государства возникало единое правовое поле, без которого было бы невозможно дальнейшее преобразование общества.
Реформированию подверглась и система образования. Изменились ее цели: новая школа готовила не традиционно образованных государственных мужей и служителей культа, а профессионалов в военном деле, управлении, хозяйствовании, преподавании, издательском деле. Изменился и предмет обучения: к гуманитарным знаниям прибавились естественно-научные и технические, в систему преподавания
было включено обучение западноевропейским языкам. Светский метод преподавания предполагал освобождение мышления от догм и схоластики, внушение доверия к человеческому разуму. Новое образование породило просветительство и религиозное реформаторство, не говоря о новой литературе и современном театре, отсутствовавших в традиционной культуре, а также публицистике и журналистике.
Все эти процессы повлекли за собой серьезные социально-политические изменения. Дело заключалось не только в возникновении светской интеллигенции и еще относительно узкого слоя торговцев и предпринимателей, ориентированных на капиталистическое производство. (Впрочем, большинство из последних оставались тесно связанными с традиционными секторами экономики, а выходцы из этноконфессиональных меньшинств или торгово-ростовщических каст традиционно пользовались преимуществом персональной поддержки, связей, кредитов со стороны своих сообществ, разбросанных по всему миру.) Изменялся сам характер правящего слоя: наметилось превращение должностных лиц из едва ли не полновластных правителей в профессионалов-чиновников, подотчетных правительству. Их социальное положение все в большей степени начинало зависеть от размеров их частной собственности, а не от местоположения в должностной иерархии. Попутно быстрыми темпами развивалось крупное частное (помещичье) землевладение, владельцы которого приобщались к управлению через участие в представительных органах. (Можно сказать, что эти изменения положили начало превращению сословно-статусной и сословной организации общества в сословно-классовую.)
Под влиянием развития товарно-денежных отношений и государственных реформ происходило разложение общинно-корпоративной структуры, гарантировавшей до известной степени безопасность членов различных сообществ — ремесленных цехов, торговых гильдий, земледельческих общин, каст, конфессий, разного рода полупривилегированных групп — от посягательств властей. На складывавшемся едином государственном политико-экономическом пространст-
521
ве индивиды выступали уже не только или не столько как члены таких общностей, а в качестве подданных государства. В ряде стран даже особо декларировалось право подданных на безопасность их личности и имущества, обеспечиваемую государством.
Постепенно изменялись и общественно-политические представления: с укреплением светских институтов в общественном сознании отступал в тень образ правителя, наделенного сакральной силой, и уходила в прошлое персонификация государства в его лице; идея служения монарху сменялась принципом служения государству и обществу. Появилась потребность в поиске новой формы общественной идентификации, что отразилось в неустанных призывах просветителей к всеобщему единению
врамках отечества. Чувство корпоративной солидарности стало дополняться и даже вытесняться государственным патриотизмом и национальной самоидентификацией. Поскольку в традиционных обществах представление об этнической идентичности было слабым и, как правило, заменялось сознанием принадлежности к религиозной общине, а в XIX в. мощным консолидирующим началом стало противостояние западному миру, то в многоэтничных государствах Востока национальная самоидентификация возникала в форме на-дэтничного государственного национализма (османского, бирманского, индийского, индонезийского и т.п.).
Этот процесс не исключал постепенного пробуждения и этнической самоидентификации под влиянием распространения светского образования, книгопечатания и прессы на родном языке. В этом отношении большую роль играла пропаганда просветителей, которые выстраивали образ этнической общности, апеллируя к культурному наследию и исторической памяти своего народа. Немалое значение в актуализации этого наследия имели исследования европейских востоковедов. На политической сцене национализм этнический проявлялся по мере обнаружения в полиэтничном обществе межнациональных противоречий, однако в общем противостоянии колониализму эти противоречия до поры до времени отступали на задний план.
Социально-политические и социопсихологические изменения восточного общества вызвали к жизни и новые формы общественно-политического поведения. На политической сцене начал утверждаться социальный слой, чье положение было связано с успехами модернизации и представители которого руководствовались уже не только корпоративными интересами, но претендовали на выражение интересов общенародных (в их взглядах, как правило, появлялись и социальные мотивы, возможно, генетически связанные с традиционным патернализмом). Они разделяли многие политические ценности европейского общества, их идеалами стали конституционная монархия и парламентаризм. Будучи в оппозиции к господствующему режиму, они аккумулировали недовольство, накапливавшееся
вобществе, находящемся на переломе, и стремились, в чем отчасти и преуспели, повести за собой некоторые слои населения. Им принадлежала инициатива создания новых форм общественных объединений — прообразов будущих партий, которым в ряде стран предшествовали масонские ложи. Они были организаторами современных общественно-политических выступлений— демонстраций,
бойкотов, стачек, митингов. Идейными и организационными центрами оппозиционных движений на первых порах были литературно-полити-
522
ческие салоны и пресса. Определенную роль в становлении политической оппозиции сыграли и европейские центры политической эмиграции с Востока, поддерживаемые леворадикальными и либеральными, антиколониально настроенными кругами европейского общества.
Врезультате к концу XIX в. на смену привычным смутам и стихийным народным выступлениям и войнам, отмеченным подчас печатью религиозно-реформаторских и утопических учений, приходят революционные перевороты, преследующие цель изменить общественно-политический строй.
Однако описанная модель модернизационных преобразований нигде не реализовалась полностью. В новое время эти преобразования лишь поверхностно коснулись восточных обществ, более серьезно затронув только Японию. В сущности, они нигде не смогли кардинально трансформировать традиционные основы общественного строя. Выполняя задачи «догоняющего» развития, модернизация сочеталась с процессами адаптации к новым условием и заимствованием институтов, отвечающих насущным в данный момент потребностям, отчего нарушалась историческая последовательность преобразований. В частности, на первый план выступали политические реформы, повлекшие за собой в начале XX в. быструю политизацию масс.
Кроме того, обществам Востока для трансформации было отпущено слишком мало времени. Конечно, общий темп мирового развития в этот период ускорился, страны «третьего эшелона» капиталистической трансформации имели возможность воспользоваться наработанными на Западе техническими, и культурными достижениями, созданной колониальными державами финансовой и транспортной инфраструктурой, мировым рынком для своего сельскохозяйственного сырья.
Однако в отличие, например, от Восточной Европы страны Востока начали вставать на путь преобразования своего общественного строя в менее благоприятных для себя условиях: тогда как в Европе уже завершался промышленный переворот, восточное ремесленное и мануфактурное производство, несмотря на дешевизну рабочей силы и собственные рынки дешевого сырья, не могло конкурировать с фабричной промышленностью. Но и возникавшие там фабрики не укоренялись из-за отсутствия необходимой социально-экономической инфраструктуры (профессиональных кадров, внутреннего рынка, транспортных средств и т.п.).
Государственная политика европейских держав строилась в большой степени в интересах внутреннего промышленного развития и внешней экономической экспансии, тогда как экономическая политика восточных правительств подчас основывалась на иных приоритетах. Западный капитал, вложенный в банковскую и транспортную системы на Востоке, работал в интересах прежде всего своей экономики. Модернизация управления, армии, образования и промышленности требовала финансовых средств. Между тем источники поступления этих средств в восточной традиционной системе производства и распределения еще не сложились ни материально, ни психологически (в частности, сохранялись высокие расходы на престижные цели). Это стало одной из причин финансового закабаления восточных обществ.
Трансформация общества на Востоке привела к возникновению экономических, социальных и политических институтов, соединявших традиционные феодальные черты с буржуазными, что замедляло его развитие.
523
Характерно, что даже в середине XX столетия один из основателей Прогрессивной социалистической партии (ПСП) Ливана Камаль Джумблат, сочетавший в себе качества политика нового типа с чертами традиционного вождя друзской общины, признавал, что самым большим пороком восточного общества остается устремление в прошлое, невозможность преодолеть «свою привязанность к былым
временам», в частности отказаться от корпоративных и родственных связей во имя интересов отчизны1.
Следствием замедленной трансформации стал нарастающий разрыв в темпах экономического роста между развитыми европейскими государствами и странами Востока. Об этом свидетельствуют
произведенные А.Мэдисоном подсчеты изменений среднегодового объема ВВП в расчете на душу населения, произошедшие в течение столетия2. Согласно этим подсчетам, в 1820 г. среднегодовой доход на душу населения составлял в Англии— 1707 долл., в США— 1257, в Японии — 669, Китае — 600, Индонезии — 612, Индии — 533 долл.
В1870г. этот показатель для Англии увеличился почти вдвое (3191), для США также почти удвоился (2445), для Японии поднялся лишь на 10% (737), для Китая снизился (в результате Тайнинского восстания) до 533, для Индонезии вырос всего на 6,8% (654), для Индии (вследствие Синайского восстания) остался на прежнем уровне.
Наконец, в 1913 г. среднегодовой доход на душу населения достиг в Англии 4921 долл., в США— 5301, в Японии почти удвоился (88,2%), поднявшись до 1387, в Китае увеличился только на 3,5% (552),
в Индонезии повысился на 38,2% (904), в Индии — примерно на одну четверть (673 долл.). Таким образом, если в начале XIX в. доходы населения Англии превышали доходы в Японии в 2,5
раза, Китая — в 2,8 раза, Индонезии — в 2,78, Индии — в 3,2 раза, то через столетие они стали больше, чем в Японии, в 3,5 раза, чем в Китае — почти в 9 раз, чем в Индонезии — почти в 5 раз, чем в Индии
— в 7,3 раза, притом что США уже обогнали по этому показателю Англию.
В чем же лежат истоки инертности Востока? Эта проблема давно обсуждается в мировой и отечественной науке, и тем не менее востоковеды еще мало приблизились к ее решению, если вообще на этот вопрос существует убедительный ответ.
То, что именно в период, рассматриваемый в данном томе, европейские страны вырвались вперед и получили возможность эксплуатировать свои колониальные владения и полуколониальные страны, не подлежит сомнению. Индустриальные страны при помощи торговой экспансии выкачивали из неевропейского мира примерно 2% его ВВП. Однако это обстоятельство, как бы оно ни было весомо, не исчерпывает трудности, которые испытывали страны Востока в своем экономическом и социальном развитии. Включение в мировой рынок открывало перед предпринимательскими кругами Азии новые возможности, которыми не все из них сумели воспользоваться.
Судьбы различных стран Востока в последние десятилетия наводят на мысль о том, что продуктивнее направить поиск ответа на этот «проклятый» вопрос
' См.: Тимофеев И. Камаль Джумблат. М., 2003, с. 123 и ел.
2 Maddison A. The World Economy. A Millennial Perspective. OESD. Paris, 2001, p. 185, 512. 524
в сторону изучения стечения обстоятельств, конкретных условий и форм исторической эволюции отдельных обществ. Опыт Японии отчасти в этом убеждает.
По существу, исследователи-востоковеды не констатируют принципиальных отличий Японии от остальных восточных стран, средневековый общественный строй которых отечественные историки характеризуют как восточнофеодаль-ный. Опережение Японией других стран Востока в социальноэкономическом развитии к началу XIX в. не было значительным. Можно, разве что, говорить о сложении в этой островной стране мануфактурного уклада, тогда как в остальных развитых странах Востока отмечаются лишь спорадические зачатки мануфактурного производства.
Известные преимущества социально-экономическому развитию Японии создали: ранняя фиксация размеров денежного поземельного налога, которая благодаря медленным инфляционным процессам облегчила налоговый гнет в деревне; традиционный отказ от налоговых обложений неземледельческих занятий; перемещение ремесленного и мануфактурного производства из города в сельские районы, позволявшее избежать государственных регламентации; уменьшение избыточного городского населения. Особую роль сыграли запреты на профессиональную деятельность в сфере промышленности и торговли для правящего слоя и относительная его закрытость, благоприятствовавшая сохранению накоплений от торгово-ремесленной деятельности в сфере производства. В тех обществах, где правящий слой был более открыт и отсутствовали аналогичные запреты на профессиональную деятельность, как это было в мусульманском обществе Ближнего Востока, богатое купечество непроизводительно тратило значительную долю торгового капитала, предпочитая вкладывать средства в феодальные формы землевладения и в покупку государственных должностей.
По-видимому, эти специфические особенности японского общества благоприятствовали экономической устойчивости (это общество переживало периоды стагнации, но не катастрофические кризисы), способствовали консолидации в третье сословие (узаконенное с началом «Реставрации Мэйдзи») населения, занятого в земледелии, промышленном производстве и торговле, что, в свою очередь, породило более четко выраженный социальный характер народного движения. Сочетание этих особенностей отчасти было присуще также более динамично развивавшемуся ливанскому обществу, однако из-за этноконфессиональ-ной раздробленности Ливан в середине XIX в. был ввергнут в
катаклизмы межрелигиозных столкновений. В гомогенном в этническом и религиозном отношениях японском обществе социальные движения скорее способствовали ускоренной модернизации и, оказывая свое влияние на политическую атмосферу, вели к сложению в политической элите более благоприятного для трансформации общества баланса политических сил, не говоря уже о том, насколько уникальной и способствующей развитию Японии была внутриполитическая ситуация, завершившаяся реставрацией императорской власти.
Японоведы отмечают одну из особенностей социопсихологического настроя японцев — их способность к заимствованию чужих культурных достижений без отказа от своего наследия. Возможно, отчасти благодаря этой черте в японском обществе не возникло столь драматического противостояния «западников» и
525
традиционалистов, которое затрудняло движение по пути модернизации большинства восточных