держав в Гааге. Более того, Англия и США готовы были признать аннексию Кореи Японией. Иную позицию занимала Россия. Действия Японии в Корее наносили ущерб ее экономическим интересам и дальневосточной политике. Но 4 июля 1910 г. после длительных переговоров между Японией и Россией было подписано соглашение. Россия обязывалась не препятствовать аннексии Кореи, а Япония признавала «сферой специальных интересов» России Северную Маньчжурию и Монголию. Затем Япония приступила в июле 1910 г. к окончательному оформлению аннексии.
Правительство микадо изображало аннексию как добровольную передачу корейским императором всех верховных прав японскому императору. 22 августа договор об аннексии был подписан. Опубликование 29 августа текста договора вызвало серию антияпонских выступлений населения Сеула, провинций Кёнсан, Хамгён, Пхёнан.
Корея после аннексии стала генерал-губернаторством Японии. Генерал-губернатору передавали всю законодательную и исполнительную власть, ему подчинялись армия и флот, в его ведении находились суд, тюрьмы, жандармерия.
Колонизаторы сразу же приступили к преобразованиям в области сельского хозяйства и опубликовали Приказ об обследовании земель. По этому приказу все пахотные земли подлежали переучету, в результате которого десятки тысяч крестьян потеряли свои наделы, так как зачастую не могли подтвердить право на владение ими. Одновременно росло число помещичьих и кулацких хозяйств. Японские империалисты после аннексии стремились превратить Корею в источник продовольствия (риса, соевых и т.д.) и сырья. В результате подобной политики вывоз риса за 1911-1915 гг. возрос более чем в 4 раза.
В1912г. японцы стали принудительно распределять среди крестьян семена американского хлопка, с тем чтобы увеличить его производство. Корейские крестьяне обязаны были весь урожай сдавать на специальные пункты. Важными
501
статьями вывоза в Японию были также нерудное сырье, продукты морских промыслов и т.п. Колонизаторы наводнили корейский рынок японскими промышленными товарами, чем затормозили развитие национальной промышленности. Был введен, в частности, Закон о компаниях, опубликованный в декабре 1912г., по которому скованные бесчисленными препонами, чинимыми японской властью, корейские предприниматели вынуждены были вступать в смешанные японокорейские компании, действовавшие в торговле, банковском деле, на транспорте и т.д.
Основным направлением политики генерал-губернатора стало проведение насильственной японизации страны, дабы подавить национальные чувства корейцев, которые были объявлены подданными японской империи. Официальным языком стал японский.
Особое внимание колонизаторов было направлено на систему образования, дабы искоренить идеи национальной свободы, пропагандируемые как просветительской печатью, так и в учебных заведениях. Последние были поставлены под строгий контроль генерал-губернаторства. Закрывая частные школы, колонизаторы открывали училища, в которых готовили рабочих-корейцев с элементарными техническими знаниями.
Жесточайшие карательные акции, предпринимаемые японской властью, привели к тому, что в 19111912 гг. значительное число партизанских отрядов были вынуждены перебазироваться в Маньчжурию (район Цзяньдао), русское Приморье и Приамурский край. Оттуда партизаны совершали смелые налеты на японские гарнизоны и правительственные учреждения.
Националисты-либералы в годы протектората эмигрировали в те же районы. Там они продолжали активную деятельность: открывали общества, издавали газеты. Особую известность получила газета «Хеджо синмун», которая печаталась на русском Дальнем Востоке. В Маньчжурии организовывали также военные школы, где готовили офицерские кадры для партизанских отрядов. Колонизаторы стремились воспрепятствовать деятельности партизанских соединений и просветительских эмигрантских обществ в России и Китае.
1 июня 1911 г. Япония добилась подписания русско-японского договора о взаимной выдаче преступников, по которому она требовала высылки «вредных элементов из числа подданных японской империи». Договор несомненно способствовал спаду партизанского движения в этом районе. Лидеры корейской политической эмиграции в России и Китае не были сторонниками решительных действий, они выступали за постепенную консолидацию сил. Один из них, АН Чханхо, эмигрировал в США, где возглавлял корейских беженцев, которые вели активную просветительскую деятельность антияпонской направленности.
Всамой же Корее, не имея возможности из-за жесточайших карательных акций японской администрации пропагандировать антияпонские идеи просветительскими методами, националисты перешли к заговорщической, террористической деятельности. Наиболее крупным террористическим актом должно было стать убийство генерал-губернатора Тэраути Масатакэ. После раскрытия заговора было арестовано около 700 человек. Под предлогом расследования заговора в тюрьмах оказались сотни
корейцев, известных антияпонскими настроениями.
502
Вэти годы большая часть населения Кореи в своих духовных поисках обратилась либо к национальной религии— секте чхондогё, либо к христианству, проповедуемому европейскими и американскими миссионерами.
После аннексии не прекращалось крестьянское движение, принимавшее все более ярко выраженный антияпонский характер. Волнения в деревнях против помещиков и японских компаний были особенно сильны в период проведения колонизаторами «земельной переписи», фактически лишавшей крестьян их наделов.
Вэти же годы возросло число выступлений рабочих против японских капиталистов — владельцев фабрик и заводов. Хотя выступления рабочих носили неорганизованный, стихийный характер, ограничивались экономическими требованиями, тем не менее они являлись частью национальноосвободительного движения корейского народа.
Глава 19
МОДЕРНИЗАЦИЯ КУЛЬТУРЫ
ВВОСТОЧНОЙ АЗИИ (вторая половина XIX — начало XX в.)
ВXIX в. колониальная экспансия прервала замкнутость регионов и породила необратимый процесс
превращения человечества в единое целое. Поскольку в этом движении выявилась большая неравномерность развития различных регионов, — Европа и США явно опережали другие страны, — то во многих районах земного шара, подвергшихся воздействию стран Запада, возникли процессы, направленные на ликвидацию обнаружившегося отставания.
Всю совокупность этих процессов в силу их общей ориентации на передовые страны можно определить словом «модернизация». Модернизация — явление уникальное. Оно присуще именно периоду превращения человечества в единое целое. Модернизация охватывает почти все сферы общественной жизни: экономику, общественно-политические структуры, образование, науку и технику. Но нигде она не протекает так сложно и при этом так трудно для осмысления, как в сфере культуры. Спор между различными видами оружия решается просто — их эффективностью. Это относится и ко всей технике. Диалог же между различными поэтическими или живописными традициями гораздо сложнее, не говоря уже о фундаментальных духовных ценностях.
Важнейшее требование, которое модернизация повсеместно и неизбежно предъявляла традиционному обществу, — это образование. До начала колониальной экспансии ни одна культура ни в одном районе земного шара, за исключением Европы, самостоятельно не породила экспериментальных наук.
Поэтому естественно, что они и базирующаяся на их основе техника отсутствовали в системе образования. Надо отметить — и это показатель необычайных трудностей, сопутствующих процессу модернизации, — что, казалось бы, столь очевидный исторический императив стал осознаваться далеко не сразу. Но рано или поздно он неизбежно осознавался и воплощался в жизнь. И тогда образование в традиционном обществе подвергалось радикальному преобразованию. Образование изменяло свою цель, свой предмет и масштаб. Если раньше, до подобной реформы, во всех обществах традиционного типа существовала система образования, которая готовила сравнительно небольшое количество людей для религиозной и государственной деятельности, то новое время требовало резкого увеличения числа образованных людей, прежде всего для работы в народном хозяйстве. Главными предметами обучения повсеместно становятся естественные науки и техника, а главным занятием образованных людей — деятельность хозяйственная и общественная, а не государственная и религиозная, как это было ранее.
Реформа образования сразу же порождает вопрос: насколько новое образование совместимо со старой культурой? И начинается трудная операция «совме-
504
щения», в результате которой во всех модернизирующихся обществах духовная культура «раскалывается» на свою, старую, локальную и чужую, новую, универсальную. Система взаимодействия между ними включает в себя богатый набор операций — от отторжения чужеродного до усвоения нового и необходимого; она определяется конкретными особенностями исторического развития данного общества. Но при всех вариантах взаимодействия различных частей культуры при ее «расколе» неизменным оказывается одно: рано или поздно автохтонная культура бывает вынуждена примириться с соседством науки и всех сопредельных и подверженных ее влиянию областей духовной культуры. При этом столь же неизбежным становится и «раскол» носителей культуры на традиционалистов и новаторов. Это относилось как к создателям, так и к носителям культуры. Линия раскола делила образованных людей на две группы, но она могла проходить и по внутреннему миру одного человека, создавая тем самым весьма сложную духовную коллизию, которая оказалась на какое-то время уделом довольно большой и социально значимой группы образованного общества. Раскол традиционной культуры — это наиболее характерная и драматическая фаза культурной
модернизации. Ей же предшествует период, когда политическое давление извне еще не столь сильно, чтобы заставить общество начать серьезный пересмотр своих культурных ценностей и приступить к радикальным реформам в образовании и общественном устройстве. Но тем не менее наличие внешнего фактора уже принуждает по крайней мере осознать свою отсталость и начать первичные поиски решения проблем, из этой отсталости вытекающих. Эти поиски приводят к трансформациям в сфере общественного сознания, равно как и к частичным изменениям в некоторых культурных областях. Это
— начальная фаза модернизации, которая может оказаться длительной и протекать тем болезненней, чем богаче традиционное культурное наследие.
Если рассматривать сближение регионов как непременный и положительный момент в процессе превращения человечества в единое целое, то естественно предположить, что в культурной трансформации вслед за фазой раскола должна последовать завершающая стадия. На этой стадии в традиционном некогда обществе процесс культурного развития освобождается от давления извне и входит в свое нормальное русло. Раскол преодолевается, а духовное наследие общества, совместившись с новыми универсальными ценностями, превращается в равноправную составную часть общечеловеческой культуры.
Таким образом, процесс культурной трансформации в традиционных обществах состоит из трех главных периодов: «подготовительного», основным содержанием которого является реакция на внешнеполитическое давление; «основного», который характеризуется радикальной реформой образования и «расколом» культуры на две части; и «заключительного», когда достигается устойчивый синтез местной культурной традиции с общечеловеческой культурой. Три данные фазы — последовательность не только логическая, но и историческая. Однако отдельные элементы этого процесса могут как запаздывать, так и опережать свое время. Так, например, обстоит дело с синтезом культур, который в форме утопических построений может появиться и раньше наступления подлинной «синтезирующей» стадии.
Следует иметь в виду, что процессу модернизации восточной культуры сопутствовало вместе с экономическим и политическим освоением Востока усвое-
505
ние Западом эстетических, а затем и духовных ценностей восточной культуры (достаточно вспомнить об ориентализме как составной части европейского романтизма и художественных истоках искусства модерна).
По степени трудности или благоприятности условий для культурной трансформации в Азии можно выделить три региона: исламский (ближневосточный и центральноазиатский), индо-буддийский (южноазиатский и юго-восточноазиат-ский) и конфуцианский (восточноазиатский). Первый наиболее труден для процесса культурной трансформации, поскольку основные духовные ценности в данном регионе пребывают в рамках жесткой конфессиональной системы. Несколько более благоприятными являются условия в индо-буддийском регионе, где плюрализм религиозных верований и культурных традиций способствует выделению общего межконфессионального культурного фонда, или базы, для диалога с универсальной культурой. В наиболее благоприятных условиях находился восточноазиатский регион. Он не был отделен от остального мира труднопреодолимыми конфессиональными барьерами. Препятствия общению выливались здесь в основном в форме государственной политики изоляционизма, гораздо менее стойкой, чем религиозные предрассудки. Кроме того, регион располагал богатыми традициями светской культуры, кстати, гораздо более старой, чем светская культура Европы. Светская доминанта официальной восточноазиатской культуры позволила накопить этим странам богатый опыт в деле государственного управления и в обсуждении различных конкретных вопросов общественного устройства, прочно поместив их в общественном сознании в категорию предметов, обсуждаемых в открытых дискуссиях, что было очень важно для модернизации.
Несмотря на то что процесс культурной трансформации имел в Восточной Азии много общего, в силу различных исторических причин он дал существенно отличающиеся друг от друга варианты. Наиболее успешный вариант продемонстрировала Япония. В своем полном виде все сложности процесса проявились, пожалуй, в Китае. Что же касается Кореи, то там модернизация уже на ранней стадии столкнулась с наименее благоприятными политическими обстоятельствами.
Начав модернизацию в середине XIX в., Япония в течение второй половины столетия столь успешно прошла подготовительную фазу, что в конце его смогла перейти на следующую стадию процесса, создав все предпосылки для наименее драматической и гармоничной вариации «раскола» культуры, что и привело ее в дальнейшем к тем успехам, которые мы можем наблюдать в настоящее время. В Китае же из-за различных социально-политических и чисто культурных причин предварительная стадия затянулась на всю вторую половину XIX в. К концу столетия в этой стране наблюдались лишь некоторые отдельные явления, присущие второй стадии. В результате этой задержки стадия «раскола» в Китае приобрела форму подлинной «культурной революции», которая имела место в конце второго
десятилетия XX в., когда медлительность консерваторов обернулась нигилизмом радикалов. В Корее процесс модернизации протекал вначале достаточно успешно и в основном по китайскому образцу, что во многом было обусловлено общностью их культур, но затем культурное обновление в Корее было прервано неблагоприятными политическими событиями.
506
Повсюду в регионе процесс культурной трансформации начался более или менее принудительно, под влиянием внешнеполитических факторов, лежавших за пределами культуры. Под их давлением политика осознанной самоизоляции не устояла ни в одной из стран Восточной Азии. При этом культурную трансформацию не следует связывать с внутренней недостаточностью местной традиции, которая к тому времени во всех трех странах находилась отнюдь не в худшем своем состоянии и вполне могла продолжать дальнейшее развитие в своем прежнем традиционном русле.
Повсюду в Восточной Азии процесс модернизации привел к ознакомлению с неведомыми ранее научно-техническими достижениями Европы и Америки и к их частичному заимствованию; повсюду это заимствование сопровождалось реформой образования, что приводило к лучшему знакомству с жизнью западных стран, с их общественным устройством и общественной мыслью, а это, в свою очередь, обусловило смену традиционного типа создателя и носителя культуры. Если ранее в Восточной Азии им был образованный «государственный муж» (или «образованный человек» — вэнь жэнь), дополненный своим антиподом — монахом-отшельником, то культурные изменения потребовали и нового носителя культуры — профессионала и общественного деятеля, человека, получившего новое образование.
Для всей Восточной Азии было присуще сравнение культур, осуществленное в достаточно свободной и открытой дискуссии. Наибольшее развитие оно получило в Китае — культурном центре Восточной Азии. Именно там более всего были распространены эти дискуссии, продолжающиеся по сей день. Первое, на что обратили внимание теоретики культуры в Восточной Азии, — это наличие в Европе такого неведомого региону компонента культуры, как экспериментальные науки.
Восточная Азия имела свою древнюю и достаточно богатую научную традицию, более того, она имела и традицию применения научных знаний на практике и весьма благоприятные идеологические условия применения научных знаний, которых в Европе не было. Но вся эта совокупность исторических факторов не породила экспериментальных наук. Естественно возникал вопрос: почему? И столь же естественно за ним следовали пересмотр и переоценка своей собственной культурной традиции, которые отнюдь не сводились к нигилизму. Переоценка затронула самые главные, «структурообразующие» ценности, а не какие-то отдельные области интеллектуальнохудожественного творчества, в этом и заключалось основное значение того, что происходило в культурной жизни Восточной Азии в XIX в.
При всей своей уникальности процесс культурной модернизации с точки зрения истории культуры более всего напоминает историю распространения мировых религий. То же открытие новых духовных горизонтов, то же противостояние своего старого чужому новому, то же вынужденное признание за этим новым и полезности, и универсальности. Однако здесь есть и одно существенное отличие. Перестройка культуры происходила под влиянием факторов, лежащих вне ее и вне духовной жизни вообще. Это не могло не повлиять на ракурс, в котором тогда оценивались все культурные ценности. Главное внимание уделялось проблеме выживания государства и общества. Эта доминанта отодвигала на второй
507
план весь тот богатый духовный опыт, который был накоплен Восточной Азией в рамках конфуцианской, буддийской, даосской и других местных традиций и который был связан в первую очередь с духовной жизнью индивидуального человека. Однако по мере вхождения процесса культурной трансформации в «синтезирующую» стадию эти проблемы индивидуальной духовной жизни станут играть все более важную роль. Очень существенной оказывается она и при создании утопических построений, в которых, как правило, «местная традиция» стремится взять у универсальной культуры воображаемый «реванш».
КИТАЙ
В XIX в. на долю Срединной империи выпало весьма суровое испытание: политическая ситуация заставила эту страну пересмотреть два ее важнейших духовных постулата, которые сопровождали официальную идеологию империи со времени ее возникновения. Первый — политическая концепция хуа-и («Китай-варвары»). Второй — самодостаточность и незыблемость сакрализованной конфуцианской духовной традиции.
Ко времени столкновения с Западом Китай имел устаревший тип политического сознания, в основе которого лежало представление о том, что в мире существует одно уникальное государство — Срединная империя, являвшаяся и единственным источником культуры для всех остальных народов. Собственно, так осознавали себя все автохтонные цивилизации на земном шаре. Уникальность за-
ключалась лишь в том, что политическая структура дальневосточного региона и сопредельных стран позволила Китаю сохранить этот тип сознания до XIX столетия. Согласно этим представлениям, роль всех «варварских» народов мира сводилась лишь к тому, чтобы «приносить дань небесной династии и провозглашать себя ее подданными». Естественно, что военное поражение в «опиумных» войнах должно было произвести на носителей подобных политических представлений впечатление шока и на этой почве должны были возникнуть модификации политического сознания.
Эти новшества связывают в первую очередь с именами Гун Цзычжэня (1792-1841) и Вэй Юаня (17941856). Оба они принадлежат еще к традиционному типу китайских ученых, полагавших, что все необходимые человеку знания содержатся в классических конфуцианских текстах, и оба не представляли себе, что в мире есть что-то, что может поспорить с авторитетом «совершенномудрого», но оба в какой-то мере чувствовали необходимость перемен. К этому их побуждало кроме политической ситуации и общее положение в сфере традиционной китайской науки, которая в первой половине XIX в. отнюдь не находилась в упадке и демонстрировала определенную способность к эволюционному изменению. Но внешнеполитическая ситуация предъявляла ей требования, во много раз превышавшие ее возможности.
В XIX в. в положении конфуцианского ученого происходят существенные перемены. Миновала пора «императорского» конфуцианства периода Цяньлун (1736-1795), пора тесной связи идеологии и императорского двора, пора всеим-
508
перских масштабных мероприятий по преимуществу филологического характера. Связь между двором
иконфуцианской общественностью ослабевала, и наиболее одаренная и творческая часть конфуцианских ученых перемещалась в частные ставки провинциальной администрации (му-ю]. Филологическая ориентация сменялась практическими вопросами государственного и административно-хозяйственного управления. Лозунг, выдвинутый еще Гу Яньу (1613-1682),— цзин ши чжи юн («упорядочивать современное положение и воплощать это на практике») завоевывает все большую популярность. Подобная переориентация требовала и некоторой модификации основных принципов. Именно эту задачу и берут на себя Вэй Юань и Гун Цзычжэнь.
Гун Цзычжэнь обладал весьма разносторонними интересами. Он блистательный каллиграф, поэт и прозаик, знаток классических текстов. В политике он твердо придерживался принципов изоляционизма
инастоятельно советовал Линь Цзэсюю запретить в Гуанчжоу всякую торговлю с иностранцами. Но в историю «модернизации» Китая он попал за то, что его «поперечный» дух отдал решительное предпочтение «действию» и отверг «постоянство». Цель докладов Гун Цзычжэня — побудить правительство найти в себе силы и возможности приспособиться к меняющейся обстановке.
Начало ученой карьеры Вэй Юаня было традиционным. Уехав из родной провинции Хунань, он продолжил образование в столице, где и начал интересоваться практическими вопросами (школа цзин ши). Вскоре он обнаружил большой интерес к географии, результатом чего стала его работа «Географическое описание заморских государств» («Хай го тучин»). В предисловии к этой работе Вэй Юань выдвинул свой знаменитый тезис— «учиться у варваров их передовой технике, с тем чтобы держать их под контролем».
Этот тезис замечателен прежде всего тем, что он вносил в концепцию хуа-и, причем впервые, некоторые коррективы, хотя продолжал исходить из того, что окружающие народы, в том числе и населяющие страны Запада, остаются «варварами». Это подтверждается и следующим широко известным его произведением «Шэн у цзи» («Записки о войнах совершенномудрых [императоров]»). Произведение было закончено в 1842 г. и является как бы прямым откликом на поражение Китая в первой «опиумной» войне и заключение Нанкинского договора. Сокрушительное военное поражение не поколебало уверенности Вэй Юаня в исключительном и сакральном характере китайской монархии, равно как и всемогуществе китайских императоров, сила которых «опирается на внутреннюю чистоту
иобретается в храме предков». Что же касается внешнеполитических проблем, то Вэй Юань рекомендует перенести внимание с «варваров» на границы. Он по-прежнему убежден в том, что, усилив государственную мощь, можно добиться того, что «варвары четырех сторон придут к государю». Резюмируя, можно сказать, что первое столкновение Китая с Западом не привело в Китае к пересмотру традиционной китайской модели мира. Однако очевидное военное превосходство англичан заставило конфуцианских ученых смириться с мыслью о необходимости заимствования «заморской» военной техники.
Именно на этой идеологической основе родилось движение янъу юндун («движение заморских дел»), основной политической задачей которого являлось «самоусиление» Китая. Сторонники этого движения, как правило, надеялись на
509
то, что все заимствования ограничатся военной техникой. Это убеждение держалось долго. Даже самые проницательные из них, как, например, Ли Хунчжан (1823-1901), полагали, что «государственная