Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

А. А. Григорьев

его носили, молодежь гурьбой бежала за ним, осыпая знаками удивления и восклицания (!). Писать стихи ему ничего не стоило: это была живая фабрика чудных стихов. Слава готова — к чему ученье и труд? И Пушкин не воспользовался всеми предоставленными ему средствами учения и просвещения, он сам намекнул об этом в своем «Портрете». Дух, вылившийся по духу его времени, когда господствовали библейские общества и либерализм, два противные, неразлучные элемента (!!!), увлекся в молодости легкомыслием, свободой, разгулом приятелей, молодежи, встретил на пути преграды, плотины — вспенился, думал было волной перекатиться че-

рез них и разлился — олицетворенной эпиграммой. Просто его захвалили до полусмерти.

Не ищите у Пушкина философии. Он не знал ее. Природ-

ный ум, или лучше остроумие, способное направляться во все стороны, никогда не заменит философии. Пушкин не всегда верныйслугаистине;поэтическихсофизмов,парадоксовунего много. Все это скрыто под блеском и красотой стиха. Не ищите уПушкинарелигиозности —егоумелиотвратитьотнее.Абез этих двух жизненных элементов не может быть жизни и в произведениях. Только в последних его произведениях мелькает что-то похожее на религиозность, и поэтому-то нельзя доволь-

но оплакать, что Пушкин сам не успел поправить того, что сам же испортил в молодости.

Что касается до народности, Пушкин был бы поэт по превосходству русский, если бы по недостатку искусственного просвещения разума, особливо образования сердца и воли, развития и оживления чувства, т.е. по недостатку мате-

риалов, умственного капитала для творчества, несмотря на значительный дар творчества от природы, — был бы, говорю, Пушкин великий поэт народный, если бы по всему этому не увлекся за Жуковским в подражание иноземному, особливо Байрону,сходномуснимпопревратностямжизни,борьбесобществом, но который далеко превосходил Пушкина ученостью и знанием тайн человеческого духа и сердца, чего Пушкин, как нефилософ, никогда не изучал. Пушкин был пейзажист, Бай-

586

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

рон — исторический живописец. Что Пушкин видел, то мастерски схватывал и верно и красиво писал, но он схватывал только внешнее в человеке и обществе. Человеческие фигуры на его пейзажах — вещь второстепенная. Не знаю, понятно ли я говорю, но больше разъяснять некогда.

Пушкин, как и Байрон, был сух, колюч, блестящ, могуч:

животворной теплоты, любви — ни в том, ни в другом. Оба они больше разрушали, чем созидали, больше отрицали, чем полагали. Удивительно ли, что все преклонилось пред ними, все увлеклось за ними? — подражатели разом поймали механизм пушкинского стиха, манеру, скорбь и вопли его гения, не туда направленного: но эти вопли приняли за разочарование, тоску, безнадежность самого Пушкина, — за необходимую принадлежность всякого великого поэта. Кому не хотелось быть великим без великих дарований и трудов? — и вот в современной нашей поэзии много стихов прекрасных, есть даже лучшие, чем у самого Пушкина, но нет в них философии, ни религиозности, ни народности, нет света, тепла, жизни,

нет поэзии; а только безжизненный, красивый стихотворный труп. — Надо ждать нового Пушкина. Между нынешними певцами почти ни одного нет; он еще зреет... Пушкин! кто бы ты ни был, сознающий уже в себе его крылья, его могучесть — остановись! не читай своих стихов приятелям, не показывай их журналистам. Не пиши теперь много, не исписывайся прежде времени; ты пока еще теперь маленький резервуар и скоро опорожнишься! родником, кто только призван быть им, делаются в половине жизни. Сохрани же девственность и свежесть поэтических сил твоих! изучай словом и делом философию, религию, народность. Подчини свою волю строгой формуле повиновения. Спасай свое сердце от всего порочного. Разум свой просвещай истиной, чувство внушением красот природы, откровения и искусства; но с последним будь осторожен, не увлекайся ложными образцами: изучай, сравнивай всех, но никому не подражай», и т.д.

Я не останавливаю читателей на поразительном сходстве упреков, делаемых «Маяком» Пушкину, сходстве, простира-

587

А. А. Григорьев

ющемся до тождества самых выражений, — с упреками, делаемыми поэту в наше время прогрессистами-теоретиками и обскурантами-теоретиками... Дело в том, что как «Маяк» 1840 года, так и теоретики наших дней равно приступают к жизни с готовыми мерками, — и поневоле становятся к ней и к отражению ее, литературе, в отношение чисто отрицательное.

Я нарочно беру теории «Маяка» в первую его эпоху, — в ту эпоху, когда они еще не глядят с одной стороны на одиннадцатую версту17, как «Маяк» 1844 и 1845 годов, и не отвращают еще от себя гебертизмом «Домашней беседы». От приводимых мною мест далеко еще до удивительных статей о Пушкине г. Мартынова, до обвинения всех писателей наших в деизме и пантеизме, до сближения литературы с периодом энциклопедистов. Но все эти последующие «прелести», принадлежащие к области одиннадцатой версты или «Домашней беседы», заключаются уже, как бы в зерне, в первоначальных критических статьях «Маяка».

Чтоонинезаключаются,каквзерне,втехпринципах,которых «Маяк» хвалился быть представителем, на это лучшим доказательством будет развернуть любую из статей Хомякова, Киреевского или отца Феодора...

Мрак был последствием чисто субъективной теории издателей и примеси ее к принципам. Примесь эта тем была вреднее, чем серьезнее были принципы, ибо тем более вводила в искушение. Самое славянофильство, из уважения к принципам, не разделилось явно, резко с «Маяком», не только сначала, но даже и впоследствии. Позволяя себе иногда отметить фальшивый тон в сочинениях г. Муравьева18, оно как будто не смело вступить в открытую борьбу с теориями г. Бурачка, ибо, по странному ослеплению, считало так же, как «Маяк» и его адепты, своим родоначальником Шишкова...

«Маяк» был чистым органом шишковизма или петербургского славянофильства. Отличительным свойством этого направления было отрицательное отношение ко всему современному, — стремление насильственно удержать старое, — одним словом, не консерватизм, а чистый застой. Застой этот,

588

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

старчески бессильный, призывает к себе на помощь принципы весьма важные и существенные, но и самые принципы, профанируемые с самого начала приложением на защиту застойной тины, постепенно профанировались все более и более и дошли наконец до гебертизма «Домашней беседы».

Да и не могло быть иначе. Вот как с самого же начала глядел «Маяк» на современность и ее орган — литературу.

«Ежели, — говорит в той же статье критик, — образцы поэзии, с одной стороны, неверно направленные, а с другой превратно, поверхностно понятые и исключенные, прямо вели к упадку нашу поэзию, то теории, учения, суждения о поэзии, окончившиеся отрицанием всяких правил и законов,

окончательно довершили упадок всей литературы и довели ее до нынешнего разжиженного состояния» («Маяк», 1840,

т. IV, стр. 190).

«Маяк» предполагал литературу в упадке — и только что на первый раз приличия ради не жаловался с адмиралом Шишковым на то, что молокососы осмеливаются судить о Хераскове — и серьезные, существенные принципы заставлял служить таким вздорным преданиям, как Бургиева «Риторика»19, забвение которой считал отрицанием «всяких правил и законов», и как вся наша высокоторжественная литература XVIII века, в уклонении от которой он видел ны-

нешнее разжиженное состояние литературы. Великие и серьезные принципы брались литературными Фамусовыми только напрокат, только на защиту дорогой им эпохи «выдуманных» сочинений. «Маяк» с самого же начала вопиет на то, что «целью всех изящных произведений поставили един-

ственно удовлетворение эстетическому вкусу, не подчиняя их никаким другим условиям…» Под другими условиями разумелись, конечно, известные, китайски определенные нравственные понятия. А как только какая бы то ни было теория, не только теория застоя, но положительно какая бы то ни было, хотя бы теория самого крайнего прогресса, начнет приступать к жизни и ее органу — искусству, с какими-либо своими требованиями, а не с теми, которые в них заключа-

589

А. А. Григорьев

ются, т.е. не с эстетически жизненными, — так она тотчас же станет к знаменательнейшим явлениям искусства и жизни в то отрицательное отношение, в котором пуритане, например, находились к Шекспиру, а наши теоретики разных сортов к Пушкину, — все от г. Бурачка до г. Дудышкина, от г. -бова до г. Аскоченского и г. Гымалэ20.

Теория же застоя, разумеется, не остановится, да и не может остановиться ни перед какими безобразиями. От признания эстетических требований «Маяк» ведет все бедствия, постигшие несчастную российскую словесность.

«Отсюда, — говорит критик (ibidem), — все пороки, резни,оргии,преступничество,каторжники,цыгане,разбойники, пираты, контрабандисты, жиды, шулеры, все мерзости человечества поступили в число материалов для изящных произведений. Все наши литераторы поголовно не изучали философии научным образом*, всесторонне, а приняли на слова этот и другиегерманскиеэстетическиезаконыизтретьихиличетвертых рук, как символ литературной веры, и проявляли эти теории словом и делом, учением и образцами».

Какими образцами проявлял «Маяк» свои теории — открывается уже из этой же самой статьи. Образцами являются Булгарин в своих романах и повестях, Греч в своей «Черной женщине», Степанов в «Постоялом дворе» и в особенности г. Башуцкий — последний в особенности, ибо первые признаются образцами далеко не совершенными.

Итак, — вот какими шаткими опорами должен был «Маяк» подкреплять свои теории в действительности. Действительность же вся, кроме «Маяка», эти опоры отвергала.

К тому, в чем действительность видела руководящее выражение своих сил, к настоящей, не выдуманной литературе, «Маяк» сразу же стал в отрицательное, укорительное и об-

*  Далась же эта несчастная философия (разумеется, по Баумейстеру, как

«Риторика» по Бургию) — и далась не только литературным Фамусовым, а людям повыше. Попрекнул же недавно Белинского незнанием философии (тоже явно незнанием по Баумейстеру, — или по Бавмейстеру) — человек

во многом передовой, г. Погодин. Эти упреки нечто вроде застарелой бо-

лезни.

590