Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

личительное отношение. В особенности замечательно ясно высказался весь взгляд «Маяка» в той же самой IV части, в разборе «Героя нашего времени» Лермонтова, — разборе, замечательном и основными мыслями и даже самыми формами, которые глядят уже на одиннадцатую версту и приближаются к достолюбезным формам «Домашней беседы». Разбор этот позволяю себе привести с большою подробностью.

Он начинается разговором в гостиной. В гостиной потому, что неловко бы было по-старому, по простодушной манере «Вестника Европы» потчевать публику разговором между просвирней, дьячком и корректором типографии21. «Маяк» покоряется условиям времени.

«— Вы читали, сударыня, «Героя», — как вам кажется?

—Ах, бесподобная вещь! по-русски ничего еще не было подобного... так это все живо, мило, ново... слог такой легкий, интерес, так и заманивает.

—А вам, сударыня?

—Я не видала как прочла; и так жаль было, что скоро кончилось, — зачем только две, а не двадцать частей.

—А вам, сударыня?

—Читается... ну прелесть! из рук не хочется выпустить. Вот если бы все так писали по-русски, мы не стали бы читать ни одного романа французского.

—Ну а вы, Ив. Ив., что скажете?

—А мне кажется, что появление «Героя нашего време-

ни» и такой прием ему всего разительнее доказывает упадок нашей литературы и вкуса читателей.

Все (в голос): Ах! да как это можно?.. ах, кто этак варварски судит! ах! это просто зависть!.. ах! вот как убивают таланты... ах! помилуйте, Иван Иваныч!

Я: Mesdames, messieurs, чем так спорить да шуметь, не лучшелитеперьжеразвинтитьвсюкнигу,пересмотретьвсеее пружины, подставки, винтики, части, обсудить и тогда...

Они: Пересмотреть, обсудить... настоящий мужчина! кто рассуждает, когда надо просто наслаждаться? «Герой» — истинное наслаждение! душечка, как мил! ужасть как мил!

591

А. А. Григорьев

Я: Как вам угодно, mesdames, я хоть для себя это сделаю, пока вы наслаждаетесь...» («Маяк», ч. IV, с. 210).

Вооружаться на дурной тон этого приступа — нечего. У Никодима Надоумки в «Вестнике Европы» тон еще хуже, но у него между грубых семинарских выходок временами есть дело. Приступ «Маяка» я привожу вовсе не для глумления над его претензиями на светскость. Из этого приступа видно, что «Маяк» понимал, с каким важным для общества литературным явлением он имеет дело, хотел сказать им, как отозвалось в обществе создание Лермонтова, как оно возбудило интерес даже в том, в ком ничто интереса не возбуждает, кого Гоголь впоследствии не церемонясь называл «пустыми светскими башками».

«Я в самой вещи развинтил «Героя», — продолжает после игривого приступа критик, — и вот что нашел: внешнее построение романа хорошо, слог хорош; содержание — роман-

тическое по превосходству, т.е. ложное в основании; гармонии между причинами, явлениями, следствиями и целью — ни ма-

лейшей, т.е. внутреннее построение романа никуда не годит-

ся: идея ложная, направление кривое».

Вот что называется истинная отделка а lа Собакевич! Но слушайте далее:

«Оболочкасветскогочеловекасхваченадовольнохорошо, черты духа и сердца человеческого обезображены до нелепости. Весь роман — эпиграмма, составленная из беспрерывных софизмов, так что философии, религиозности, русской народ-

ности и следов нет. Всего этого слишком достаточно, чтоб угодить вкусу героев нашего времени, но в то же время для че-

ловека здравомыслящего, т.е. для профана в современном геро-

изме, слишком неотрадно; от души жалеешь, зачем Печорин, настоящий автор книги, так во зло употребил прекрасные свои дарования, единственно из-за грошовой подачки — похвалы людей,зевающихотпустотыголовной,душевнойисердечной. Жаль, что он умер и на могиле поставил себе памятник «легкого чтения», похожий на гроб повепленный: снаружи красив, блестит мишурой, а внутри гниль и смрад.

592

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

Кто же вскрывает гробы?

Правда, не следовало бы, но для медико-литературного следствия это необходимо.

Вот содержание гроба: «герой нашего времени» за отличие сослан на Кавказ, в одну из заполошных крепостей. Он является коменданту крепости штабс-капитану Максиму Максимовичу. Максим Максимыч, герой прошлых времен, простой, добросердечный, чуть-чуть грамотный, слуга царю и людям на жизнь и смерть; нынче многие Максимы Максимычи переродились в «героев нашего времени». Кой-где в отставке по хуторам, и на Кавказе по крепостям уцелели их отрывки. Здесь Максим Максимыч весь целиком, живой и был бы единственным отрадным лицом во всей книге, если б живописец для большего успеха своего «героя» не вздумал оттенить добряка штабс-капитана отливом d’un bon homme, смешного чудака.

Таковы уже законы легкого чтения! — в самом добре надо на-

ходить только смешное, иначе будет сухо и скучно. Зато, как мил и как велик герой, стоя рядом с Максимом Максимычем, которыйпринялеговсвоюпустынюкакдруга,ласкалкакбрата, ухаживал за ним как отец, а тот?.. тому все это было смешно, несносно... Только что не наделял он Максима Максимыча за любовь его щелчками по носу... жаль, автор не воспользо-

вался этим для полноты трескучих эффектов.

«Герой» — настоящий герой! в дождик, в холод, целый день на охоте,все иззябнути устанут,а ему ничего. А в другой раз, в комнате — ветер пахнет: уверяет, что простудился; ставнем стукнет — он вздрогнет и побледнеет, а на кабана ходил один на один».

Затем критик в насмешливом тоне рассказывает историю похищения Бэлы, охлаждения к ней Печорина и ее смерти. Замечательно, что на слова Печорина «глупец я или злодей, не знаю», — критик отвечает так, совершенно уже во вкусе и в тоне г. Аскоченского:

«А я так знаю, — следовало бы отвечать Максиму Максимычу, — ты и то и другое, и глуп как дерево, при всей остроте твоей, и зол, как голодный волк! — и если ты не хотел отдать

593

А. А. Григорьев

за нее мимолетной прихоти, то жизни и подавно не отдашь! Но автор не велел ему так отвечать, а герой знай себе мелет героический вздор на тот же лад, несколько страниц, и кон-

чил — скукою».

В таком же тоне продолжает критик передавать и дальнейшее содержание романа. «Отделавши» первый рассказ, он замечает:

«Итого: воровство, грабеж, пьянство (??), похищение и обольщение девушки, два убийства, презрение ко всему святому, одеревенелость, парадоксы, софизмы, зверство духовное и телесное, — все это элементы первого акта похождений героя! В самом деле — должно ужасть как читаться! так легко, утешительно! и все так мило, — совершенно во вкусе образованного общества, особливо нежного пола! и так натурально — живая натура!

Этим я не хочу сказать, будто грешные, грязные и порочные вещицы человеческие надо вовсе исключить из числа материалов и колеров изящной словесности и убаюкивать читателя одними добродетельными, светлыми, высокими, чистыми,которые-детакжередкивпадшемчеловечестве, — нет, я хочу только, чтоб все колера картины человеческого сердца были с подлинным верны, с темной и со светлой стороны; чтоб читателей не водили в кабинет идеальных чудовищ, нарочно подобранных; чтобы картина грязной стороны к чему-нибудь служила, а не вредила, т.е. (курсивом в под-

линнике) чтобы автор не клеветал на целое поколение людей, выдавая чудовище, а не человека, представителем этого поколения».

Здесь не место защищать Лермонтова от нелепых обвинений в апофеозе порока — обвинений, которые сам поэт как будто предвидел в своем многодумном предисловии ко второму изданию романа. Пойдемте дальше за критиком.

Рассказавши по-своему равнодушную встречу Печорина с Максимом Максимычем он удивительнейшим образом передает рассказ «Тамань». Передача эта — как будто похищена из неувядаемых лавров г. Аскоченского. Слушайте:

594

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

«Второе похождение героя случилось в Тамани. Городишко мерзкий, никто не пускал героя на квартиру. — Варвары, невежи! не пускать к себе героя наших времен! То ли дело образованный и просвещенный класс! Не только все будуары ему настежь — живи и спи сколько хочешь, — но и сами спят с ним сладко и пресладко! Едва нашлась в Тамани честная семья, на краю города, на берегу моря: глухая старуха, слепой сын и хорошенькая дочка; то были контрабандисты, герои,

достойные героя наших времен. В первую же ночь герой под-

метил, что старушка не глуха, слепой не слеп и дочка — лихая девка. Он как-то стал присматриваться на красотку, намекнул ей, что он заметил их промысел. Девушка-героиня и в лице не изменилась, прикинулась влюбленною, обняла, поцеловала героя, назначила ночью свидание на берегу, герой заткнул пистолет за пояс и пошел. Девушка ждала его, посадила в лодку, оттолкнулась, — лодка поплыла, героиня обняла героя нежно-сладко: пистолет бух в воду. Герой смекнул дело. Девка — на героя, так и тащит его в воду. Герой борется, лодка накренилась. Девка — его, он — девку: кончилось тем, что, как следует, герой победил героиню, сбросил ее в воду, та скрылась в волнах».

Вы видите, что критик не брезгует никаким тоном для проведения своего взгляда в толпу — как и вообще теория мрака блистательно доказывает и в наши дни отсутствие брезгливости в лице своих адептов гг. Аскоченского, Кулжинского, Баркова (не известного переводчика академии, а одного из сочинителей брошюр о современных идеях, представляющего, так сказать, очистительную индийскую аватару прежнего). Непонимание поэзии рассказа «Тамань» тут явно намеренное. Столь же явно намеренное и непонимание психологических задач поэта. С софизмами Печорина критик спорит, придает им нарочно значение убеждений времени и заключает свои рассуждения так:

«Нельзя лучше придумать эпитафии на могилы всех героев нашего времени! софизм на софизме, ложь на лжи, нелепость на нелепости — как сами они. Между тем здесь мотив

595