Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

А. А. Григорьев

всего романа, именно эта тема развита в нем в лицах и словах. Психологические несообразности на каждом шагу перенизаны мышлением неистовой словесности. Короче, эта книга — идеал легкого чтения. Она должна иметь огромный успех! Все действующие лица, кроме Максима Максимыча с его отливом ridicule’я22, — на подбор удивительные герои; и при оптическом разнообразии, все отлиты в одну форму — самого автора Печорина, генерал-героя, и замаскированы — кто в юбку, кто в шинель, а присмотритесь: все на одно лицо, и все — казар-

менные прапорщики, не перебесившиеся. Добрый пучок розог, и

все бы рукой сняло! Ну да впрочем, это все вымышленное самим Печориным для «вящего эффекта»: в натуре этакие бес-

чувственные, бессовестные люди невозможны. Ванька Каин,

итот, бывало, зарежет человека и мучится совестью, а у этих господ и госпож совести будто вовсе не бывало. Много есть эгоистов, негодяев, которые перед людьми кажутся, будто для них нет ничего святого, но в душе, в своем журнале, они совсем другое чувствуют и пишут. А тут герой, точно доска: к доске прибита мыслительная машинка; машинка вертится по ветру, а внутри ничего не отдается — ни разум, ни чувство, ни совесть. Это психологически невозможно».

Положим, что и так — т.е. допустим, что критику факт, действительно странный и уродливый, кажется психологическою невозможностью, да ведь именно поэтому-то он и должен был посерьезнее в него вглядеться. Но дело в том, что критик намереннопринял его за психологическую невозможность, намеренно относится к нему легко, намеренно искажает его где только может.

Ведь критик «Маяка» явным образом — человек умный

ипо-своему проницательный, ведь он явным образом нарочно, юродства ради, вдается в тон гг. Баркова-старшего и Барковамладшего. Ведь его воззрения повторятся со временем и в воплях славянофильства, настоящего московского славянофильства, против «гнилых» людей, и в негодовании г. -бова на обломовцев23,ивжизненномвзглядетакихабсолютныхреалистов,какПисемский.Ведьнекоторыевыраженияимысливме-

596

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

стах, мною приведенных, — если забыть только неприличный тон, — имеют много общего с выражениями и мыслями ненавистников «гнилых», «тронутых тлетворной цивилизацией» людей, гонителей обломовцев, реалистов, которым Печорин не может ничем иным казаться, как неперебесившимся, юношей, даже аналитиков, как Толстой, которым в натуре такие личности должны казаться невозможными. Одним словом, во взгляде этом есть своя доля правды, и эта доля правды выступала впоследствии и в живых типах литературных, и в энергических доктринах...

Странное дело, что доктрины, столь, по-видимому, различные, как доктрина «Маяка», доктрина славянофильства

идоктрина гг. Чернышевского и -бова, мирятся у нас на одном — на вражде или равнодушии к Пушкину, на отрицании значения типа лермонтовского. Еще может быть страннее то, что, отрицая истинность лермонтовского типа, все доктрины самому Лермонтову придают значение более важное, чем Пушкину.

Критик «Маяка» понимал, разбирая Лермонтова, с какою силою он имеет дело. Эту силу и свое понимание принес он в жертву теории, доктрине мрака. Пушкина он явно не понимал, но Лермонтова понимал несомненно. Место в приведенном мною отрывке о Пушкине, где он обращается к «новому» Пушкину, едва ли прямо не относится к Лермонтову. Так по крайней мере можно заключить из статьи о стихотворениях Лермонтова в XII книжке «Маяка» того же 1840 года. Статья эта написана в форме письма к поэту и заслуживает подробного разбора. Человек умный и понимающий, человек честный, видимо борется в ней с фанатиком мрачной доктрины, и фанатик — увы! одерживает победу над умным

ичестным по натуре человеком. Несмотря на поучительный

иназидательный тон статьи, в ней слышно сердце, которому идолослужение теории, может быть, многого стоило. Это не наглость «Домашней беседы», хотя после такой победы доктрины наглость «Домашней беседы» является прямым логическим последствием взгляда «Маяка».

597

А. А. Григорьев

Статья начинается с выходки против я и его господства в нашем веке — выходки, которая была бы и разумна

иправильна, если бы не была так голоотрицательна, если б она оставляла этому я его законное существование и если б положение, что преобладание я убило повсеместно поэзию, не убивалось само таким громадным фактом жизни, как Байрон, и такими многознаменательными фактами ее же, этой не поддающейся определениям жизни, как Лермонтов и Гейне. Кончивши свою диатрибу против я, критик прямо переходит к Лермонтову.

«Перед нами («Маяк», 1840, кн. XII, с. 122) стихотворения М.Ю. Лермонтова. Это замечательный стихотворец, очень

иочень не последний, может быть первый из нынешних сти-

хотворцев. Стих славный, стальной, он и гнется, и упруг, и звучит, и блестит отражением мысли...»

Не правда ли, что, несмотря на старческий тон начальных слов, стих Лермонтова определен превосходно, точно как бы Белинским, и — заметьте! — тогда, когда г. Шевырев доказывал,чтостихуЛермонтоваещенесложился,ещеподражательный, разбирал недосмотры и придирался к грамматическим ошибкам24. Особенность, стиль лермонтовского стиха поняли сразу только Белинский и — credite posted!25 — г. Бурачек. Последний идет даже в крайность:

«Но отличительное достоинство этого стиха, которым он едва ли не превосходит все русские стихи: в нем столько слов, сколько нужно их для полного и ясного выражения мысли. Стихотворец, кажется, и не думает о рифме, не разжижает для полного счета стоп своего стиха вставными ненужными словами. Ежели совершенный стих должен в чтении сохранять всю естественность и свободу прозы, а это действительно так, то стих Лермонтова очень близок к совершенству...»

Критик, по глубокой инстинктивной вражде всякого теоретика bien ne26 к Пушкину умалчивает о пушкинском стихе, к которому естественность, свобода и отсутствие ненужных вставок относятся несравненно в большей степени, чем к лермонтовскому, но вслед же за этим удивительно метко и точно

598

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

говорит об особенности лермонтовского стиха сравнительно со стихами других поэтов.

«Другое достоинство этого стиха — чистота, скупость на риторические орнаменты, даже иногда бедность их. Он совершенно противоположен стиху Бенедиктова, увешан-

ному метафорическими серьгами, браслетами, фероньерками,

где брильянтовыми, а где, и большею частью, стразовыми, от-

того, что в них иногда, за неимением мысли, могущей играть и отражаться в тропических гранях стиха, — «вода», простая стеклянная вода! Стих Бенедиктова — девочка: сформируется, довоспитается, образуется — будет хорошенькая. Стих Лермонтова — мальчик, рослый, плечистый, себе на уме. Ред-

ко он резвится, еще реже он играет теми миленькими пустячками, в которых многие находят поэзию поэзии».

Да! такое трезвое и даже тонкое понимание хоть бы Белинскому так впору, особенно, повторяю опять, в ту эпоху, когда г. Шевырев млел в пифическом восторге перед Бенедиктовым и отыскивал грамматические ошибки в Лермонтове. Даже камешек,бросаемыйвогородПушкина,вграциозностьегопоэзии, брошен во имя такого взгляда, с которым можно спорить насчет его суровых требований, но который можно уважать.

«А когда так, — спрашивает вслед за тем критик, — то чего ж еще требовать? Россия может гордиться отличным поэтом?

«Впредь утро похвалю, как вечер уж наступит!» Одного захвалили наповал, побережем хоть тех, которые целы еще. Послушайте,умныйпоэт!Покастихивашибыливвашейпортфели, они были неприкосновенны для критики. Вы их пустили в свет, — неугодно ли вам стать поодаль и вместе с нами посмотреть на них глазом постороннего. Это, право, стоит труда.

Стих мы видели; сохраните его навсегда таким: и — на первой же выставке покажем его всей Европе. Теперь посмотрите, что в этом стихе содержится: его мысль, содержание, — его душу».

Прежде всего критик обращает внимание на пьесу «Журналист, читатель и писатель». При первых же строчках этого

599

А. А. Григорьев

стихотворения, т.е. при словах журналиста, он, старчески верующий, что все зло нашей литературы происходит от захваления журналистами и приятелями (это целая общая песня с покойным Булгариным), делает следующее замечание:

«Видите, всему злу причина эти журналисты. Вместо того, чтоб от поэтов требовать изобретения прекрасной действительности, истины, неразлучной с добром и красотой, они требуют от них сонных грез, мечт (курсивом в оригинале), да еще и называют эти призраки — божественными. Должно быть, у них другой лексикон вещей и слов. Не послушайся поэт — журналисты не напечатают стихов, не дадут колоссальной репутации; а не напечатают — нечего будет собирать и издавать в свет».

Насколько это несправедливо вообще, и в особенности у нас, в нашей литературе, в которой то и дело что помимо критики и журналов возникают литературные репутации поэтов, как, например, Полонский и Мей, и зачастую также холодно принимаются увенчанные журнальными лаврами репутации, — нечего, кажется, и спорить. У критика «Маяка» это просто его idee fixe27, такая же по отношению к Пушкину, как у Булгарина по отношению к Гоголю.

Закончивши первоначальную выписку строфою поэмы, начинающейся вопросом: «о чем писать?» — критик говорит:

«Вы сущую правду сказали, умный поэт; вам «не о чем писать», а всё журналисты виноваты! Бегайте их! Не будь ежемесячной повинности, оброка поставки стихов к сроку, вы бы, может быть, добровольно написали целую поэму, а из-под неволи: «пиши, давай стихов!» да еще стихов по нашей теории, чтоб были могучие, раздирательные (курсив в оригинале), без всякой цели, а пуще всего — непременно в честь и славу я, которое терпеть не может «нравственных сентенций», «нравоучений», или, что одно и то же по новейшему толкованию, «китайского духа». Да ко всему этому, чтоб были еще и новенькие, с новою оригинальною мыслью. Ничто не ново под луною! (Курсив в оригинале.) Данные все те же от создания мира, — где же набраться новенького? поневоле бросишься в

600