Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

А. А. Григорьев

щина с характером: она говорит пречувствительные речи, и все-таки не хочет с ним остаться и просит позволения уехать

сфранцузом. Наконец, великодушный муж соглашается, закладывают карету, и добродетельная супруга отправляется с мсье Летьень в брянские леса».

Должно заметить, что здесь наш добрый романист пересолил. Какой бы ни был нравственный либерал Карамзин в свою эпоху, а все-таки он не дошел еще до теории добровольного соглашения, так «блистательно» выдвинутой в наши дни автором «Подводного камня»30. Вы думаете, читатель, что «Подводный камень» вещь новая? Разуверьтесь! Еще Карамзин задавался этою мыслью. Но у него, как у человека более свежего, менее зараженного теорией, Добров вовсе не с миром отпускает от себя свою Софью. Когда она, прощаясь

сним, бросается к ногам его и рыдая говорит: «В последний раз прошу тебя, забудь меня! В последний раз...» — Добров вырывается и, раздражительно говоря: «желаю вам всякого добра», уходит в кабинет. Софья бросается к дверям, но он запирает их. Карамзин еще был не теоретик, он только поставил вопрос, а не решил его, как г. Авдеев, который опередил, куда уж его, — но даже автора великого психологического романа «Кто виноват?», потому: г. Авдеев — молодец, «молодец из молодцов», выражаясь слогом г. Бурачка.

«Все это, — продолжает рассказчик, — как изволите видеть,оченьнатурально,ноконецещелучше.Житьвечновлесу вовсе не забавно. Француз начинает скучать и от нечего делать волочится за Парашею, горничной девушкою Софьи. Барыня замечает, ревнует, француз крадет у нее десять тысяч рублей и уговаривает Парашу бежать с ним в Москву. Софья их подслушивает, кидается на француза, режет его ножом, потом сходит

сума, бегает по лесу, разговаривает с бурными ветрами и кричит: «моря, пролейтесь!» Подлинно сумасшедшая! Ну, какие моря в брянских лесах? К концу довольно длинного монолога, который напоминает сначала Шекспирова «Царя Лира», а под конец его же «Макбета», Софья подбегает к реке, кричит: «Вода, вода!», бросается с берега и тонет...»

606

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

Все это так, все это рассказано уморительно верно, но не литературную нелепость юношеской попытки Карамзина казнит здесь добродушнейший и талантливейший из шишковистов, а «безнравственность» его содержания и вредное ее влияние. Вы удивляетесь, конечно, что же нашел он тут безнравственногоикакоевредноевлияниемоглоот«Софьи»происходить?.. А вот послушайте:

«Однажды, — рассказывает герой, — это было уже зимою, часу в девятом вечера, я заехал к Днепровским. Мужа не было дома; несмотря на ужасную вьюгу и мороз, он отправился в английский клуб. Надина была одна. Она сидела задумавшись перед столиком, на котором лежала разогнутая книга; мне показалось, что глаза у нее заплаканы.

—Что с вами?..— спросил я. — Вы что-то расстроены?

—Так, ничего! — отвечала Надина: — я читала...

—«Софью»?.. — сказал я, заглянув в книгу.

—Да. Странное дело, я знаю наизусть эти прелестные сцены, и всякий раз читаю их с новым наслаждением.

—Чему ж вы удивляетесь? Одно посредственное теряет вместе с новостью свое главное достоинство; но то, что истинно превосходно...

—Поверите ли? — продолжала Надина. — Мой муж, которого я уговорила прочесть этот драматический отрывок, говорит, что в нем нет ничего драматического; что пошлый злодей Летьень походит на самого обыкновенного французского парикмахера; что Софья гадка; что муж ее вовсе не жалок, а смешон и очень глуп! Боже мой! до какой степени может человек иссушить свое сердце! То, что извлекает невольные слезы, потрясает душу нашу, кажется ему и пошлым и смешным! Я уважаю Алексея Семеновича: он очень добрый человек

илюбит меня столько, сколько может любить; но согласитесь, Александр Михайлович, такое отсутствие всякой чувствительности в человеке, с которым я должна провести всю жизнь мою, ужасно!»

Никому, конечно, в наше время при чтении «Софьи» Карамзина не придет в голову мысль о том, что это — произве-

607

А. А. Григорьев

дение для нравственности вредное. «Софья» просто — плохая вещь, и потому, конечно, великий писатель исключил ее из собрания своих сочинений. Но в ту эпоху даже и его «Софья» — как сказал я уже в моей вступительной статье — возбуждала в поборниках шишковизма благочестивый ужас, ибо вся его молодая литературная деятельность имела одну задачу — смягчить жестокие нравы, его окружавшие. Поборникам старых идеалов, поборникам «жестоких», но крепких нравов такое смягчение казалось растлением...

И вот, когда оппозиция «жестоких» нравов, сбросивши с себя личину борьбы за старый и новый слог, выступила прямо

в«Маяке» в сороковых годах, — она неминуемо должна была

вконце концов признать «растлением» всю нашу литературу, от Карамзина и до Лермонтова включительно. Умеренный тон, взятый «Маяком» с начала его существования, не мог быть долго выдержан... Задача его, направление — заключалось вовсе не в философско-мистических принципах — философскомистические принципы только употреблены были на службу теории застоя, на защиту «жестоких» нравов...

Так как всякая теория должна же опираться на какиелибо факты действительности, то «Маяк» опирался сначала на старую литературу нашу XVIII века. Впоследствии он и ее почти всю стал укорять в деизме, безнравственности и в ней увидел ступень, которая вела к ненавистной и враждебной ему современности.

Против ненавистных и враждебных ему сил жизни застой должен был выставить какие-либо свои идеалы, против литературы растления — свою литературу.

Еенебыловпрошедшем,ибовэтомпрошедшем«Маяк» видел или явления совершенно вымершие, как Херасков, — явления, которые нельзя было навязать жизни насильно, или явления живые весьма подозрительного для него свойства, как Фонвизин, Карамзин. Ее не было и в настоящем. Единственный писатель, на которого направление могло указать, был даровитый и благодушный литературный Фамусов — М.Н. Загоскин.

608

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

«Маяк» должен был сочинять свою литературу и действительно сочинял ее целых четыре года, сочинял и романы, и комедии, и стихотворения, но все это сочиненное подлежит уженаравнескритическимистатьямиг.Мартынова,мнениями «Домашней беседы» и «Новым Асмодеем» г. Кочки-Сохрана31 уже не литературным, а патологическим исследованиям. Сочинениями своими застой окончательно подорвал себя.

Можно сказать даже, что ярость застоя, бессильная и смешная в проявлениях, содействовала к полному и на время исключительному торжеству отрицательного взгляда, наглядно показывая своим бессилием его силы.

Ибо за отрицательный взгляд были в то время жизнь и литература.

609

Комментарии

Творческая деятельность Григорьева-критика началась в период торжества «натуральной школы» с ее «дробящим анализом»литературыиполемическизаостреннымвниманием к мелочам и деталям быта, исходившей из «исторического воззрения», проводившего с прямолинейной последовательностью идею социального детерминизма и отвлеченное понятие «единое человечество». Ошибочность результатов применения идеи бесконечного развития к истории культуры этой школы, которую Григорьев связывал с именами Гегеля и Белинского, состояла в «безразличии нравственных понятий, в забвении органических народных начал».

Вслед за своим «учителем» Шеллингом, считавшим искусство высшей формой познания, Григорьев полагал, что оно проникает в тайны природы, человека и общества глубже науки, ибо образное восприятие выше понятийного мышления. Критик был убежден, что всю полноту и разнообразие жизни невозможно адекватно истолковать рассудком или даже разумом, поэтому только «искусство улавливает вечно текущую жизнь» и дает каждой эпохе идеалы красоты, правды и добра. У Карлейля Григорьев нашел рассуждения (высоко их ценил и постоянно развивал) о таинственности человеческой души, целостности вечной и неизменной жизни, приоритете нравственных проблем над социальными, художнике как вдохновенном ясновидце, открывающем «покровы тайны», и вывел свой «взгляд на искусство как на синтети-

610