Материал: Фильштинский И.М. (сост.) - Арабская средневековая культура и литература. - 1978-1

в хронологическом отношении материале. Статья посвящена одной из культу­ рологических проблем позднего средневековья, времени, слабее всего изучен­ ного в научной литературе.

ных достижений, в первую очередь Египта и Сирии. Войны с монголами и крестоносцами, разрушение Багдада и потеря (хотя бы и временная) в ре­ зультате крестовых походов части Сирии и Палестины особенно остро поста­ вили вопрос о необходимости сохранения накопленных научных знаний, угро­ за потери которых столь ярко была проиллюстрирована трагической судьбой культурных ценностей в восточных областях империи. Практическая потреб­ ность развивающегося феодального общества в подготовке образованных чи­ новников диктовала необходимость создания больших компендиумов — обобщающих работ, которые бы включали всю совокупность знаний, накоп­ ленных в странах мусульманского Востока за много столетий. Вместе с тем собранный обильный фактический материал нуждался в систематизации и обобщении.

Анализ результатов деятельности составителей универсальных энцикло­ педических справочников по всем областям знаний Блашэр основывает на тру­

но справляться с возложенными на них обязанностями, каждое из этих со­ чинений, как показал Блашэр, имело и свои специфические черты.

В то время как «Нихайат ал-араб фи фунун ал-адаб» ан-Нувайри есть прежде всего собрание нужных адибу известных фактов, сочинение ал-тУмари «Масалик ал-абсар фи мамалик ал-амсар» — образец критического отношения к

В отличие от энциклопедий ан-Нувайри и ал- 'Умари, адресованных до­ вольно широкому кругу читателей и продолжающих традицию литературы адаба, сочинение ал-Калкаша,нди имело более узко-практическое назначе­ ние—подготовить образованного чиновника. Содержание его повторяет уже известный по другим источникам материал, и в нем нет критического осмыс­ ления фактов.

Статья французского востоковеда-исламоведа Л. Масиньона «Методы ху­ дожественного выражения у мусульманских народов», как и статья Грюнебаума «Литература в контексте мусульманской цивилизации», посвящена выявлению влияния, которое мусульманское мировоззрение оказало на ис­ кусство исламизированных народов. Однако, в отличие от Грюнебаума, Масиньон все внимание сосредоточивает на установлении некоторых черт худо­ жественного сознания, присущих всем формам мусульманского искусства. И хотя многие его выводы могут вызвать у специалистов серьезные возра­ жения, частные наблюдения такого крупного знатока исламской средневеко­ вой культуры представляют большой интерес.

Масиньон полагает, что определяющим фактором, формирующим отно­ шение мусульман ко всем формам искусства (архитектуре, изобразительному искусству, музыке, поэзии), явился «постулат мусульманской метафизики», состоящий в том, что мир иллюзорен и преходящ и что только бог имеет постоянное бытие. В каждое из мгновений бог воссоздает мир заново, и по­ этому время для мусульманина не имеет протяженности, оно — цепь мгно­ вений, ;которая в любое время по воле бога может быть прервана. Отсюда проистекало, по мнению Масиньона, своеобразное отношение арабов к искус­ ству. Для них, в отличие от язычников-греков, материальный мир не был пре­ красен, он рационалистически рассматривался как совокупность многократно

$

повторяющихся актов божественного творения, каждый из которых служил новым доказательством всемогущества бога. Природа представлялась сово­ купностью атомов, из которых, как из кубиков, бог творил мир, а жизнь — предопределенной богом цепью событий.

Сразу же отметим, что указанная Масиньоном черта мусульманского ми­ ровоззрения может быть отнесена ко всему средневековому обществу. Одна­ ко, несомненно,— и тут Масиньон прав,— идея, что мир прекрасен, ибо несет на себе отпечаток божественной воли, была свойственна средневековой Европе

и человека в Европе. Представление же об иллюзорности мира скорее ха­ рактерно не для ортодоксального суннитского ислама, а для мусульманского мистицизма, труды теоретиков которого хотя и оказали на мусульманское ис­ кусство значительное влияние, но в его развитии решающей роли не играли.

Представление о преходящем характере всех форм бытия, по мнению Ма­ синьона, породило стремление мусульманского художника к изображению мира в состоянии непостоянства, в движении к исчезновению, а страх перед возрождением языческих представлений побуждал его лишать каких-либо жизненных признаков рисуемый вещный мир. В мусульманском искусстве речь идет не о придании отвлеченным идеям жизни с помощью образа, не о создании художественного подобия жизни (это означало бы, будто худож­ ник стремится присвоить себе роль творца, что достойно всяческого осуж­ дения), а о низведении живого к неодушевленному. Поэтому сравнение в арабской поэзии всегда строится по нисходящей, от человека к животному и мертвой природе. Метафора не должна вызывать эмоций, она лишь должна помочь вспомнить существо или предмет — быть его символом, ибо говорить о вещи, по понятиям мусульманского художника, не значит ее оживить, но лишь о ней напомнить. Поэтому все мусульманское искусство — скорее про­ дукт деятельности ума, чем чувства.

Мысль Масиньона об условном характере средневекового искусства (сформулированная, правда,' в иных терминах) представляется верной. Сле­ дует лишь помнить, что и условное искусство «вызывает эмоции» и что изоб­ ражение жизни в условных символах вообще характерно для всякого сред­ невекового художественного сознания.

Интересны наблюдения Масиньона над различными видами искусства. Например, Масиньон отмечает такую особенность мусульманского изобрази­ тельного искусства, как стремление художника не создавать замкнутые за­ конченные формы, но дробить изображение на элементы. В этом исследова­ тель усматривает влияние мусульманского мировоззрения, склонного дробить время на «творимые богом» мгновения. Отсюда Масиньон объясняет «алгебрайчность» арабского искусства в противоположность «геометричности» гре­ ческого. В то время как античный сад — открытое пространство, символизи­ рующее стремление к покорению природы, восточный сад — замкнутое стеной пространство, своеобразный оазис в пустыне, место для размышлений и от­ дыхала не для «господства над миром». В художественных ремеслах (напри­ мер, при изготовлении ковров) мастер не стремится подражать природе, «чтобы говорить ее устами», а лишь старается ее символически обозначить. Музыка Мусульманских народов не знает гармонии и аккорда, и главное в ней — ритм и такт, ибо, как полагает Масиньон, главное для мусульманского музыканта — «выделить мгновение», поскольку, по его представлению, «дли­ тельности не существует, Она лишь искусственное сочетание мгновений, каж­ дое из которых бог творит по своему усмотрению». Таким образом, для Ма­ синьона средства художественной^ выражения всех видов искусства исламизированных народов находятся под влиянием мусульманского мировоззрения. Вероятно, общий вывод Масиньона может быть существенно поколеблен тем обстоятельством, что некоторые виды средневекового искусства мусульман­ ских народов сложились еще в доисламский языческий период (например, арабская поэзия), а некоторые возникли под большим влиянием немусульман­ ских народов и по характеру своему близки многим народам Востока (на­ пример, музыка).

10

Статья американского ученого Ф. Роузентала «Функциональное значение арабской графики» по своему содержанию и выводам далеко выходит за пределы простой характеристики способов изображения арабской живой речи письменными знаками. В качестве элемента арабо-исламской культуры письмо занимало важное место в религиозном и художественном сознании средне­ векового араба. Анализируя значение арабской графики как в историческом, так и в типологическом аспекте, Ф. Роузентал приходит к выводу, что особо уважительное отношение средневековых арабов к письму объясняется не пе­ режитком веры их предков в магическую его силу, но связано со значением, которое ислам придавал наличию в общине священных книг, где бы было за­ фиксировано «слово божие».

Однако письмо для средневековых арабов было не только объектом рели­ гиозного благоговения, но и формой художественного выражения. Доказа­ тельством этого, как справедливо отмечает Роузентал, может служить обилие

варабской поэзии образов, основанных на особенностях начертания арабских букв, чему автор статьи приводит, ряд примеров. И не случайно в средние века были столь популярны трактаты по каллиграфии у народов, пользовав­ шихся арабской графикой. Таким образом, старая мысль о том, что арабская каллиграфия была одной из форм реализации творческой энергии художников

вусловиях, когда религия накладывала запрет на многие формы изобрази­

тельного искусства, в работе Роузентала нашла дополнительное обоснование. В итоге арабская каллиграфия явилась неким синтезом конфессиональных и художественных потребностей. Придя на смену более примитивным формам фиксации речи покоренных арабами народов, арабская графика сделала гра­ мотность более доступной широким слоям населения халифата.

В настоящий сборник включена также небольшая заметка немецкого во­ стоковеда В. Каскеля «„Китаб ал-бади," и ее место в арабской поэтике и ри­ торике», содержащая краткую характеристику замечательного труда араб­ ского лоэта и филолога Ибн ал-Му 'тазза. Опираясь на изданный И. Ю. Крачковским текст «Книги о новом стиле», Каскель высказывает ряд соображе­ ний о характере' этого важнейшего литературно-критического сочинения и смысле отдельных его положений. В частности, представляется справедливым утверждение Каскеля о том, что в средние века научный подход к анализу стиля поэзии, равно как и характеристика отдельных стилистических фигур, первоначально были делом рук не филологов-лингвистов, а секретарей-лите­ раторов, от которых отдельные эстетические принципы восприняли и поэтыпрофессионалы. Заслуживает всяческого внимания мысль Каскеля о принци­ пах, на которых основывалось разделение в трактате Ибн ал-Му Чазза стили­ стических фигур на «бади*» и «махасин». По наблюдению Каскеля, к числу «украшений», в отличие от фигур, «бади*», Ибн ал-Му 'тазз относил стилисти­ ческие фигуры, которые не принадлежали по преимуществу новому времени, а встречались в равной мере и в новой и в старой поэзии.

Представляют интерес и размышления Каскеля о сочинениях более позд­ них представителей арабской литературно-критической мысли — ал-гАскари и Ибн Рашика. По мнению Каскеля, ал- *Аскари был более независим в своих суждениях (отметим, что в ' научной литературе его часто оценивают как простого компилятора) и не испытывал такого пиетета перед древними поэ­ тами, как Ибн Рашик, который в большей мере находился в плену схола­ стических схем и придерживался старых авторитетов.

образцами арабской доисламской поэзии. Исходя из теории Парри—Лорда, исследователей, установивших, что устная поэзия всегда бывает основана на использовании метрически и лексически устойчивых словосочетаний — фор­ мул, Монроу поставил перед собой задачу выяснить, в какой мере теория

Эксперимент Монроу увенчался, как нам представляется, полным успе­ хом. Выделив в древнеарабской устной поэзии формулы с высокой частот-

11

Ъостью в повторении и разбив их на четыре группы (формулы, формульные системы, структурные формулы и общепринятая лексика), Монроу исследовал статистическим методом частотность использования выделенных лексических стереотипов как в доисламской поэзии, так и в стихах крупных поэтов ис­ ламской поры и установил, что в древности они использовались в три раза чаще. Это позволило исследователю сделать вывод; что произведения, припи­ сываемые доисламским поэтам, не могли быть сфабрикованы образованными филологами и поэтами исламской поры, ибо «новые» поэты были не в состоя­ нии добиться свойственного их предкам совершенства в формульном изло­ жении своих мыслей. Они неизбежно вводили бы в свои поделки собственные образы и нарушали бы звуковой ритм стиха для достижения большей стили­ стической и смысловой выразительности.

Не довольствуясь доказательством подлинности древнеарабской поэзии, Монроу сделал также вывод о роли устойчивых формул и их последователь­ ного расположения в формировании арабской просодии. По его мнению, оби­ лие в древнеарабской поэзии синонимов и богатство поэтического языка обя­ заны не столько существованию многих племенных диалектов, каждый из ко­ торых вносил свой вклад в поэтическую лексику, сколько необходимости со­ гласовывать устойчивые формулы и словосочетания с определенным размером, что, в свою очередь, требовало широкой терминологической модификации, которая достигалась использованием в пределах одной формулы близких по значению слов. Стабильность в последовательности стереотипных формул в многочисленных вариантах и редакциях доисламской поэзии была естественна для коротких стихотворений лирического содержания, которые постоянно по­ вторялись рапсодами.

Одним из аргументов сторонников теории позднего происхождения древ­ неарабской поэзии был довод о присутствии в ней частых упоминаний Алла­ ха, клятв его именем и даже цитат из Корана. Однако все эти мусульманские реалии в языческой поэзии могут быть объяснены устным ее характером, ее способностью легко впитывать новые элементы, не порывая с традицией.

В результате Монроу делает окончательный вывод, что всю доисламскую поэзию следует считать подлинной, но сохранившаяся до наших дней ее часть есть не точная запись стихов, созданных в древности великими языческими поэтами, а их более или менее близкая версия, искаженная ошибками, допу­ щенными в результате устной передачи, в которой играла существенную роль «депаганизация», а также . усложненная традицией письменной правки. Про­ никновение в творческий метод доисламских поэтов через анализ структуры стиха —- необходимое условие при эстетической оценке доисламской поэзии.

Методика, использованная Монроу для анализа древнеарабской поэзии, позволяет выдвинуть ряд интересных идей и о характере средневековой араб­ ской поэзии. Средневековые арабские критики требовали от «новых» поэтов верности традиционным литературным мотивам, унаследованным от доислам­ ской поэзии. Средневековому поэту вменялось в обязанности говорить на старые поэтические темы (ма*ани), но обязательно в других выражениях (алфаз). Это, по мнению Монроу, привело к тому, что поэты научились соз­ давать свои собственные поэтические модели и опираться на них в большей степени, чем на формулы древних поэтов. Установив в стихах «новых» поэтов количественно большее число ненормативных стилистических единиц, Монроу сделал далеко идущий вывод, что стиль перестал быть коллективным и при­ нял индивидуальную окраску.

Однако сформулированный с такой категоричностью вывод Монроу нуж­ дается, как нам представляется, в известном уточнении. Особенность средне­ векового поэтического сознания была такова, что всякое новшество, если только оно получало всеобщую санкцию, становилось немедленно частью средневекового поэтического канона. Средневековая арабская поэзия унасле­ довала принцип нормативности от фольклора, и едва ли индивидуальные чер­ ты в творчестве средневековых поэтов в большей мере ощущаются на фоне средневекового стиля эпохи, чем индивидуальные особенности в творчестве каждого из древних поэтов на фоне формульной поэзии доисламского вре­ мени/ Вместе с тем полностью отрицать известный прогресс «индивидуального

12