Материал: Фильштинский И.М. (сост.) - Арабская средневековая культура и литература. - 1978-1

форм, сложившихся в древнеарабской словесности, обновления, которое наверняка было навеяно не ригоризмом, а любовью к искусству, более развитым эстетическим чувством в сочетании с возникавшими в обществе сложными и тонкими социальными запросами. Подчеркнем, что хотя новые литературные течения аббасидского периода и та полемика, которую эти течения вы­ звали, решительно отказались от мифа о джахилийе, совпадая в этом с тенденциями благочестивого мусульманства, они не только не отвергли гуманистический идеал, связанный с джахи-

столько противопоставление «старой» и «новой» поэзии, сторон­ ников древности и модернистов, сколько, повторяем, противо­ поставление мурувва и дин, антропоцентрического гуманизма и теоцентрической религиозности, арабской поэзии и мусульман­ ской святости, которое нам сейчас ясно видно, но которое в то время никто не осмелился четко сформулировать. Строго гово­ ря, не сравнимое ни с чем Откровение с его и'джазом, которое считалось даже формально совершенным, должно было обесце­ нить и сделать невозможной всякую другую попытку художест­ венного выражения; и на самом деле, теолог и образованный литератор X в. ал-Бакиллани, предпринявший разбор стиля Ко­ рана (и'джаза), подверг столь же тщательному критическому рассмотрению древнего поэта Имруулкайса и «нового» поэта ал-Бухтури. К счастью для человечества, поэзия никогда не уми­ рала и противостояла любым, даже самым враждебным напад­ кам, как теологическим, так и философским, как выраженным, так и скрытым.

В чисто литературных терминах стремление новой аббасидской школы консолидироваться против древней традиции, не­ сомненно, представляет собой самый интересный эпизод в исто­ рии арабской литературы классического периода. Оружие, кото­ рым велась эта борьба, и победа этого направления, достигну­ тая постепенно в течение X в., составляют предмет рассмотрения в работах Гольдциера. Начиная с Ибн Кутайбы, который остался на полпути между верной исторической интуицией («Ни один век не имеет поэтической монополии, всякая древность в свое время была современностью») и давящим грузом традиции (запрет «новым» поэтам приспосабливать канонизированную касыдную форму к новым условиям жизни), вплоть до магрибской школы ал-Хусри и Ибн Рашика и до талантливого Ибн ал-Асира, мы всюду можем проследить процесс освобождения литературы от ига классицизма, доходящего до утверждения превосходства «новых» поэтов (мухдасун) над всеми почитае­ мыми поэтами (фухул) древности. Но этой победе в области критики не соответствовала подлинная и сколько-нибудь дли­ тельная победа на практике, которая привела бы к полному

разрушению канонизированных форм. Уже отмечалось в кри­ тике, что в значительной степени благодаря творчеству ал-Му- танабби (ум. в 965 г.) новый, носящий черты манерности клас­

окончательному окостенению. Давно известно, до какого упад­ ка дошла эта поэзия, по крайней мере на Востоке, после тысяч­ ного года, а новейшие исследования о поэтах менее значитель­ ных периодов лишь подтверждают это, о чем свидетельствует написанное Рикаби исследование о творчестве аййубидских поэ­ тов. Обновление поэтического стиля и усилия критиков вели­

Отныне индивидуальные особенности — в восточных литерату­ рах всегда несколько сомнительные и подверженные нивелиров­ ке под давлением традиции — становятся совершенно неразли­ чимыми; лишь одинокая фигура Абу-л-'Ала ал-Ма'арри (ум. в 1058 г.), склоненного над своими трудами, порой — может быть, умышленно — противоречивыми и неясными, но в которых, од­ нако, автор отдает весьма ощутимую дань традиции, высится на горизонте этого века упадка, являя собою единственное ис­ ключение.

После того как борьба, происходившая в аббасидский пе­ риод, закончилась таким образом, средневековая арабская поэ­ зия на всем Востоке закостенела на века. Честь привнесения некоторых новых элементов как в форму, так и в содержание этого литературного «единства», ставшего сейчас ужасающе монотонным, принадлежит, бесспорно, Северной Африке и Испа­ нии. Помимо всего прочего, следует отметить, что опыт «новых» поэтов на Востоке, быстро стертый доминирующим неокласси­ цизмом, по-видимому, значительно дольше сохранял свое воз­ действие на Западе через имеющие большую ценность александринизм и традицию малых форм. Это воздействие еще более усиливается благодаря антологиям, составленным Ибн Бассамом, Ибн Хакамом и др., и увековечивает на Западе новый стиль Ибн ал-Му'тазза (ум. в 908 г.), ал-Санаубари и других «новых» поэтов Ирака и Сирии. Но Запад внес в средневеко­ вую арабскую поэзию два великих новшества, выходящих за пределы этой, более ярко выраженной, чем на Востоке, привер­ женности «новой школе»,— это строфическая форма и употреб­ ление народного языка, мувашшах и заджалъ, стоящие сейчас в центре внимания исследователей арабской и романской поэзии. Андалусское происхождение строфической поэзии, как бы смут­ ны ни были имена и даты, с которыми связано ее возникнове­ ние, в то же время подтверждается всей мусульманской исто-

20

рико-литературной традицией. Каковы бы ни были ее возмож­ ные, но весьма сомнительные восточные предшественники, от­ ход Слепца из Габры или какого-то другого поэта, кто бы он ни был, от моноримной касыды и применение более гибкой стро­ фической формы со множественной рифмой, являло собой не­ что большее, чем чисто метрическое новаторство. Свежая кровь побежала после этого по венам старой поэзии аравийской пу­ стыни. В противоположность старой касыде с ее закрепленной схемой в поэзию вошли не только свободные отрывки любовно­ го, описательного и вакхического характера (кыт'а) «новых» поэтов, но и новый тип творчества, который игрой строф, ослаблением правил классической поэзии и тенденцией к .употреб­ лению народного языка уменьшил угрожающе увеличивавшийся в мусульманском обществе средних веков разрыв между искус­ ством и жизнью. Диффузия новых художественных форм из Магрйба, где они возникли, вновь стимулировала быстрое и не­ прерывное циркулирование арабской культуры. Неизвестно кто

самым значительным, хоть и не единственным и не первым из мастеров заджаля). Это самое смелое реалистическое начина­ ние в средневековой арабской поэзии со всеми теми лингвисти­ ческими, литературными и общественными последствиями, ко­ торые мы сейчас анализируем. Оно, однако, не привело к вы­ свобождению литературы образованного сословия арабоязычного мира за рамки классического языка и классических форм. Как видно на многих примерах (в Палестине появилась копия дивана Ибн Кузмана, Ибн Сана ал-Мулк написал небольшой трактат о мувашшахах, в антологиях появляются заджали «во­ сточных» поэтов ал-Хилли и ал-Хамави), арабский Восток про­ являл большой интерес к этим магрибским новациям, но, будучи во власти предубеждения против употребления в литературе народного языка, не осмелился воспринять их полностью — так, по крайней мере, обстояло дело с формой заджаля. Ценное но­ ваторство поэтов Андалусии не произвело, таким образом, того революционизирующего воздействия, которое оно могло бы про­ извести, если бы подняло до уровня литературы арабские диа­ лекты за пределами Магрйба. Таким образом, в позднем сред­ невековье разрыв между литературным и разговорным языком увеличился еще более и был закреплен навечно.

Рассмотрение эволюции (или инволюции) арабской про­ зы, хотя оно и шло иным путем, приводит нас к аналогичным заключениям. Арабская проза, отсутствовавшая в литературном обиходе доисламских времен — во всяком случае, нет доказа­ тельств ее существования в тот период,— впервые заняла почет-

<21

ное место с появлением Корана и старейших хадисов (которые были историческими и нормативными) и распространилась по всему арабскому миру столь же быстро, как и поэзия. Священ­ ная книга, естественно, занимала особое место, каковы бы ни были ранние и кощунственные попытки ее имитировать. Но раз­ витие светской прозы в деятельности куттабов при Омаййадах и Аббасидах привело к созданию в первые два века хиджры классической арабской прозы, развивавшейся так же, как и

велико было единство всей арабо-мусульманской культуры от центра до периферии, всей этой литературы адаба на арабском языке, подвергавшейся влияниям великих иноземных культур — эллинистической, иранской и индийской. То значительное фор­ мальное новаторство, которое имело место в арабской прозе, восходит не к каким-либо ее местным разновидностям, а ско­ рее к возникшей в IX в. и, к сожалению, одержавшей победу в словесном искусстве прециозной манере. Современная арабская критика пыталась отнести эту порчу простой, ясной и гибкой прозы первых двух веков за счет «персидского влияния». Сей­ час хорошо известно, что такого типа изысканная проза была столь же широко, даже чрезмерно, распространена в области функционирования иранской литературы, но все же, по-види­ мому, нельзя искать источник зла исключительно или главным образом в Персии. На самом деле происхождение макамы при­ писывается арабу Ибн Дурайду, в изысканном стиле изображав­ шему сцены из бедуинской жизни. Арабами и по крови и по культуре были Ибн Нубата (ум. в 984 г.) и ал-Хваризми (ум. ок. 1000 г.), ал-Хамазани (ум. в 1008 г.) и ал-Харири (ум. в 1122 г.)—эти великие виртуозы садж'а, которые превратили литературу адаба в игру и головоломку. Начиная с Ибн Хаййана (ум. в 1076 г.) и до Ибн Бассама (ум. в 1147 г.), арабами были все те «западные» прозаики, которые писали в новом сти­ ле, втискивая в игру слов и ритмические периоды любой, хотя бы и самый значительный и серьезный исторический и литера­ турный материал. Даже если мы признаем возможность какогото иностранного влияния, невозможно не рассматривать изы­ сканную прозу как самопроизвольную деградацию той прису­ щей семитской словесности склонности к параллелизму и к рит­ му, которая проявлялась уже в древних хутба, которая спора­ дически и в умеренной форме сказывается у великих прозаи­ ков VIII и IX вв. и которая до того разрослась у их преемни­ ков, что утопила все содержание в словесной музыке. После тысячного года только научная, философская и религиозная проза или сухая хроника, не претендующая на принадлежность

22