И дачу брали.
А если Ольга скажет:
- Ах, ma tante, неужели вам не наскучил этот лес да песок? Не лучше ли посмотреть в другой стороне?
- Посмотрим, - говорила тётка. - Поедем, Оленька, в театр? - говорила тётка, - давно кричат об этой пьесе.
- С удовольствием, - отвечала Ольга, но без торопливого желания угодить, без выражения покорности.
Иногда они слегка и спорили.
- Помилуй, ma chere, к лицу ли тебе зелёные ленты? - говорила тётка. - Возьми палевые.
- Ах, ma tante! уж я шестой раз в палевых, наконец приглядится.
- Ну, возьми pensee.
- А эти вам нравятся?
Тётка вглядывалась и медленно трясла головой.
- Как хочешь, ma chere, а я бы на твоём месте взяла pensee или палевые.
- Нет, ma tante, я лучше вот эти возьму, - говорила Ольга мягко и брала, что ей хотелось.
Ольга спрашивала у тётки советов не как у авторитета, которого приговор должен быть законом для неё, а так, как бы спросила совета у всякой другой, более её опытной женщины.
- Ma tante, вы читали эту книгу - что это такое? - спрашивала она.
- Ах, какая гадость! - говорила тётка, отодвигая, но не пряча книгу и не принимая никаких мер, чтоб Ольга не прочла её.
И Ольге никогда не пришло бы в голову прочесть. Если они затруднялись обе, тот же вопрос обращался к барону фон Лангвагену или к Штольцу, когда он был налицо, и книга читалась или не читалась, по их приговору.
- Ma chere Ольга! - скажет иногда тётка. - Про этого молодого человека, который к тебе часто подходит у Завадских, вчера мне что-то рассказывали, какую-то глупую историю.
И только. А Ольга как себе хочет потом: говори или не говори с ним.
Появление Обломова в доме не возбудило никаких вопросов, никакого особенного внимания ни в тётке, ни в бароне, ни даже в Штольне. Последний хотел познакомить своего приятеля в таком доме, где всё было немного чопорно, где не только не предложат соснуть после обеда, но где даже неудобно класть ногу на ногу, где надо быть свежеодетым, помнить, о чём говоришь, - словом, нельзя ни задремать, ни опуститься, и где постоянно шёл живой, современный разговор.
Потом Штольц думал, что если внести в сонную жизнь Обломова присутствие молодой, симпатичной, умной, живой и отчасти насмешливой женщины - это всё равно, что внести в мрачную комнату лампу, от которой по всем тёмным углам разольётся ровный свет, несколько градусов тепла, и комната повеселеет.
Вот весь результат, которого он добивался, знакомя друга своего с Ольгой. Он не предвидел, что он вносит фейерверк, Ольга и Обломов - и подавно.
Илья Ильич высидел с тёткой часа два чинно, не положив ни разу ноги на ногу, разговаривая прилично обо всём; даже два раза ловко подвинул ей скамеечку под ноги.
Приехал барон, вежливо улыбнулся и ласково пожал ему руку.
Обломов ещё чиннее вёл себя, и все трое как нельзя более довольны были друг другом.
Тётка на разговоры по углам, на прогулки Обломова с Ольгой смотрела… или, лучше сказать, никак не смотрела.
Гулять с молодым человеком, с франтом - это другое дело: она бы и тогда не сказала ничего, но, с свойственным ей тактом, как-нибудь незаметно установила бы другой порядок: сама бы пошла с ними раз или два, послала бы кого-нибудь третьего, и прогулки сами собою бы кончились.
Но гулять «с мсьё Обломовым», сидеть с ним в углу большой залы, на балконе… что ж из этого? Ему за тридцать лет: не станет же он говорить ей пустяков, давать каких-нибудь книг… Да этого ничего никому и в голову не приходило.
Притом тётка слышала, как Штольц накануне отъезда говорил Ольге, чтоб она не давала дремать Обломову, чтоб запрещала спать, мучила бы его, тиранила, давала ему разные поручения - словом, распоряжалась им. И её просил не выпускать Обломова из вида, приглашать почаще к себе, втягивать в прогулки, поездки, всячески шевелить его, если б он не поехал за границу.
Ольга не показывалась, пока он сидел с тёткой, и время тянулось медленно. Обломова опять стало кидать в жар и холод. Теперь уж он догадывался о причине той перемены Ольги. Перемена эта была для него почему-то тяжеле прежней.
От прежнего промаха ему было только страшно и стыдно, а теперь тяжело, неловко, холодно, уныло на сердце, как в сырую, дождливую погоду. Он дал ей понять, что догадался о её любви к нему, да ещё, может быть, догадался невпопад. Это уже в самом деле была обида, едва ли исправимая. Да если и впопад, то как неуклюже! Он просто фат.
Он мог спугнуть чувство, которое стучится в молодое, девственное сердце робко, садится осторожно и легко, как птичка на ветку: посторонннй звук, шорох - и оно улетит.
Он с замирающим трепетом ждал, когда Ольга сойдёт к обеду, что и как она будет говорить, как будет смотреть на него…
Она сошла - и он надивиться не мог, глядя на неё; он едва узнал её. У ней другое лицо, даже другой голос.
Молодая, наивная, почти детская усмешка ни разу не показалась на губах, ни разу не взглянула она так широко, открыто, глазами, когда в них выражался или вопрос, или недоумение, или простодушное любопытство, как будто ей уж не о чём спрашивать, нечего знать, нечему удивляться!
Взгляд её не следил за ним, как прежде. Она смотрела на него, как будто давно знала, изучила его, наконец как будто он ей ничего, всё равно как барон, - словом, он точно не видел её с год, и она на год созрела.
Не было суровости, вчерашней досады, она шутила и даже смеялась, отвечала на вопросы обстоятельно, на которые бы прежде не отвечала ничего. Видно было, что она решилась принудить себя делать, что делают другие, чего прежде не делала. Свободы, непринуждённости, позволяющей всё высказать, что на уме, уже не было. Куда всё вдруг делось?
После обеда он подошёл к ней спросить, не пойдёт ли она гулять. Она, не отвечая ему, обратилась к тёте с вопросом:
- Пойдём ли мы гулять?
- Разве недалёко, - сказала тётка. - Вели дать мне зонтик.
И пошли все. Ходили вяло, смотрели вдаль, на Петербург, дошли до леса и воротились на балкон.
- Вы, кажется, не расположены сегодня петь? Я и просить боюсь, - спросил Обломов, ожидая, не кончится ли это принуждение, не возвратится ли к ней весёлость, не мелькнёт ли хоть в одном слове, в улыбке, наконец в пении луч искренности, наивности и доверчивости.
- Жарко! - заметила тётка.
- Ничего, я попробую, - сказала Ольга и спела романс.
Он слушал и не верил ушам.
Это не она: где же прежний, страстный звук?
Она пела так чисто, так правильно и вместе так… так… как поют все девицы, когда их просят спеть в обществе; без увлечения. Она вынула свою душу из пения, и в слушателе не шевельнулся ни один нерв.
Лукавит, что ли, она, притворяется, сердится? Ничего нельзя угадать: она смотрит ласково, охотно говорит, но говорит так же, как поёт, как все…Что это такое?
Обломов, не дождавшись чаю, взял шляпу и раскланялся.
- Приходите чаще, - сказала тётка, - в будни мы всегда одни, если вам не скучно, а в воскресенье у нас всегда кое-кто есть - не соскучитесь.
Барон вежливо встал и поклонился ему.
Ольга кивнула ему, как доброму знакомому, и когда он пошёл, она повернулась к окну, смотрела туда и равнодушно слушала удалявшиеся шаги Обломова.
Эти два часа и следующие три-четыре дня, много неделя, сделали на неё глубокое действие, двинули её далеко вперёд. Только женщины способны к такой быстроте расцветания сил, развития всех сторон души.
Она как будто слушала курс жизни не по дням, а по часам. И каждый час малейшего, едва заметного опыта, случая, который мелькнёт, как птица, мимо носа мужчины, схватывается неизъяснимо быстро девушкой: она следит за его полётом вдаль, и кривая, описанная полётом линия остаётся у ней в памяти неизгладимым знаком, указанием, уроком.
Там, где для мужчины надо поставить повёрстный столб с надписью, ей довольно прошумевшего ветерка, трепетного, едва уловимого ухом сотрясения воздуха.
Отчего вдруг, вследствие каких причин, на лице девушки, ещё на той недели такой беззаботной, с таким до смеха наивным лицом, вдруг ляжет строгая мысль? И какая это мысль? О чём? Кажется, всё лежит в этой мысли, вся логика, вся умозрительная и опытная философия мужчины, вся система жизни!
Cousin, который оставил её недавно девочкой, кончил курс ученья, надел эполеты, завидя её, бежит к ней весело, с намерением, как прежде, потрепать её по плечу, повертеться с ней за руки, поскакать по стульям, по диванам… вдруг, взглянув ей пристально в лицо, оробеет, отойдёт смущённый и поймёт, что он ещё - мальчишка, а она - уже женщина!
Откуда? Что случилось? Драма? Громкое событие? Новость какая-нибудь, о которой весь город знает?
Ничего, ни maman, ни mon oncle, ни ma tante, ни няня, ни горничная - никто не знает. И некогда было случиться: она протанцевала две мазурки, несколько контрдансов да голова у ней что-то разболелась; не поспала ночь…
А потом опять всё прошло, только уже в лице прибавилось что-то новое: иначе смотрит она, перестала смеяться громко, не ест по целой груше зараз, не рассказывает, «как у них в пансионе»… Она тоже кончила курс.
Обломов на другой, на третий день, как cousin, едва узнал Ольгу и глядел на неё робко, а она на него просто, только без прежнего любопытства, без ласки, а так, как другие.
«Что это с ней? Что она теперь думает, чувствует? - терзался он вопросами. - Ей-богу, ничего не понимаю!»
И где было понять ему, что с ней совершилось то, что совершается с мужчиной в двадцать пять лет при помощи двадцати пяти профессоров, библиотек, после шатанья по свету, иногда даже с помощью некоторой утраты нравственного аромата души, свежести мысли и волос, то есть что она вступила в сферу сознания. Вступление это обошлось ей так дёшево и легко.
- Нет, это тяжело, скучно! - заключил он. - Перееду на Выборгскую сторону, буду заниматься, читать, уеду в Обломовку… один! - прибавил потом с глубоким унынием. - Без неё! Прощай, мой рай, мой светлый, тихий идеал жизни!
Он не пошёл ни на четвёртый, ни на пятый день; не читал, не писал, отправился было погулять, вышел на пыльную дорогу, дальше надо в гору идти.
«Вот охота тащиться в жар!» - сказал он сам себе, зевнул и воротился, лёг на диван и заснул тяжёлым сном, как бывало сыпал в Гороховой улице, в запылённой комнате, с опущенными шторами.
Сны снились такие смутные. Проснулся - перед ним накрытый стол, ботвинья, битое мясо. Захар стоит, глядя сонно в окно; в другой комнате Анисья гремит тарелками.
Он пообедал, сел к окну. Скучно, нелепо, всё один!
Опять никуда и ничего не хочется!
- Вот посмотрите, барин, котёночка от соседей принесли; не надо ли? Вы спрашивали вчера, - сказала Анисья, думая развлечь его, и положила ему котёнка на колени.
Он начал гладить котёнка: и с котёнком скучно!
- Захар! - сказал он.
- Чего изволите? - вяло отозвался Захар.
- Я, может быть, в город перееду, - сказал Обломов.
- Куда в город? Квартиры нет.
- А на Выборгскую сторону.
- Что ж это будет, с одной дачи на другую станем переезжать? - отвечал он. - Чего там не видали? Михея Андреича, что ли?
- Да здесь неудобно…
- Это ещё перевозиться? Господи! И тут умаялись совсем; да вот ещё двух чашек не доищусь да половой щётки; коли не Михей Андреич увёз туда, так, того и гляди, пропали.
Обломов молчал. Захар ушёл и тотчас воротился, таща за собою чемодан и дорожный мешок.
- А это куда девать? Хоть бы продать, что ли? - сказал он, толкнув ногой чемодан.
- Что ты, с ума сошёл? Я на днях поеду за границу, - с сердцем перебил Обломов.
- За границу! - вдруг, усмехнувшись, проговорил Захар. - Благо что поговорили, а то за границу!
- Что ж тебе так странно? Поеду, да и конец… У меня и паспорт готов, - сказал Обломов.
- А кто там сапоги-то с вас станет снимать? - иронически заметил Захар. - Девки-то, что ли? Да вы там пропадёте без меня!
Он опять усмехнулся, от чего бакенбарды и брови раздались в стороны.
- Ты всё глупости говоришь! Вынеси это и ступай! - с досадой отвечал Обломов.
На другой день, только что Обломов проснулся в десятом часу утра, Захар, подавая ему чай, сказал, что когда он ходил в булочную, так встретил барышню.
- Какую барышню? - спросил Обломов.
- Какую? Ильинскую барышню, Ольгу Сергеевну.
- Ну? - нетерпеливо спросил Обломов.
- Ну, кланяться приказали, спрашивали, здоровы ли вы, что делаете.
- Что ж ты сказал?
- Сказал, что здоровы; что, мол, ему делается?.. - отвечал Захар.
- Зачем же ты прибавляешь свои глупые рассуждения? - заметил Обломов. - «Что ему делается»! Ты почём знаешь, что мне делается? Ну, ещё что?
- Спрашивали, где вы обедали вчера.
- Ну?..
- Я сказал, что дома, и ужинали, мол, дома. «А разве он ужинает?» - спрашивает барышня-то. Двух цыплят, мол, только скушали…
- Дур-р-р-ак! - крепко произнёс Обломов.
- Что за дурак! разве это неправда? - сказал Захар. - Вон я и кости, пожалуй, покажу…
- Право, дурак! - повторил Обломов. - Ну, что ж она?
- Усмехнулись. «Что ж так мало?» - промолвили после.
- Вот дурак-то! - твердил Обломов. - Ты бы ещё рассказал, что ты рубашку на меня надеваешь навыворот.