- Не спрашивали, так и не сказал, - отвечал Захар.
- Что ещё спрашивала?
- Спрашивали, что делали эти дни.
- Ну, что ж ты?
- Ничего, мол, не делают, лежат все.
- Ах!.. - с сильной досадой произнёс Обломов, подняв кулаки к вискам. - Поди вон! - прибавил он грозно. - Если ты когда-нибудь осмелишься рассказывать про меня такие глупости, посмотри, что я с тобой сделаю! Какой яд - этот человек!
- Что ж мне, лгать, что ли, на старости лет? - оправдывался Захар.
- Поди вон! - повторил Илья Ильич.
Захару брань ничего, только бы «жалких слов» не говорил барин.
- Я сказал, что вы хотите переехать на Выборгскую сторону, - заключил Захар.
- Ступай! - повелительно крикнул Обломов.
Захар ушёл и вздохнул на всю прихожую, а Обломов стал пить чай.
Он отпил чай и из огромного запаса булок и кренделей съел только одну булку, опасаясь опять нескромности Захара. Потом закурил сигару и сел к столу, развернул какую-то книгу, прочёл лист, хотел перевернуть - книга оказалась неразрезанною.
Обломов разорвал листы пальцем: от этого по краям листа образовались фестоны, а книга чужая, Штольца, у которого заведён такой строгий скучный порядок, особенно насчёт книг, что не приведи бог! Бумаги, карандаши, все мелочи - как положит, так чтоб и лежали.
Надо бы взять костяной ножик, да его нет; можно, конечно, спросить и столовый, но Обломов предпочёл положить книгу на своё место и направиться к дивану; только что он опёрся рукой в шитую подушку, чтоб половчей приладиться лечь, как Захар вошёл в комнату.
- А ведь барышня-то просила вас прийти в этот… как его… ох!.. - доложил он.
- Что ж ты не сказал давеча, два часа назад? - торопливо спросил Обломов.
- Вон велели идти, не дали досказать… - возразил Захар.
- Ты губишь меня, Захар! - произнёс Обломов патетически.
«Ну, никак опять за своё! - думал Захар, подставляя барину левую бакенбарду и глядя в стену. - По-намеднишнему… ввернёт словцо!»
- Куда прийти? - спросил Обломов.
- А вон в этот, как его? Да в сад, что ли…
- В парк? - спросил Обломов.
- В парк, точно так, «погулять, дескать, если угодно; я там буду»…
- Одеваться!
Обломов избегал весь парк, заглядывал в куртины, в беседки - нет Ольги. Он пошёл по той аллее, где было объяснение, и застал её там, на скамье, недалеко от того места, где она сорвала и бросила ветку.
- Я думала, что вы уж не придёте, - сказала она ему ласково.
- Я давно ищу вас по всему парку, - отвечал он.
- Я знала, что вы будете искать, и нарочно села здесь, в этой аллее: думала, что вы непременно пройдёте по ней.
Он хотел было спросить: «Почему вы это думали?», но взглянул на неё и не спросил.
У ней лицо было другое, не прежнее, когда они гуляли тут, а то, с которым он оставил её в последний раз и которое задало ему такую тревогу. И ласка была какая-то сдержанная, всё выражение лица такое сосредоточенное, такое определённое; он видел, что в догадки, намёки и наивные вопросы играть с ней нельзя, что этот ребяческий, весёлый миг пережит.
Многое, что не досказано, к чему можно бы подойти с лукавым вопросом, было между ними решено без слов, без объяснений, бог знает как, но воротиться к тому уже нельзя.
- Что вас не видать давно? - спросила она.
Он молчал. Ему хотелось бы опять как-нибудь стороной дать ей понять, что тайная прелесть отношений их исчезла, что его тяготит эта сосредоточенность, которою она окружила себя, как облаком, будто ушла в себя, и он не знает, как ему быть, как держать себя с ней.
Но он чувствовал, что малейший намёк на это вызовет у ней взгляд удивления, потом прибавит холодности в обращении, может быть и совсем пропадёт та искра участия, которую он так неосторожно погасил в самом начале. Надо её раздуть опять, тихо и осторожно, но как - он решительно не знал.
Он смутно понимал, что она выросла и чуть ли не выше его, что отныне нет возврата к детской доверчивости, что перед ними Рубикон и утраченное счастье уже на другом берегу: надо перешагнуть.
А как? Ну, если он шагает один?
Она понимала яснее его, что в нём происходит, и потому перевес был на её стороне. Она открыто глядела в его душу, видела, как рождалось чувство на дне его души, как играло и выходило наружу; видела, что с ним женская хитрость, лукавство, кокетство - орудия Сонечки - были бы лишние, потому что не предстояло борьбы.
Она даже видела и то, что, несмотря на её молодость, ей принадлежит первая и главная роль в этой симпатии, что от него можно было ожидать только глубокого впечатления, страстно-ленивой покорности, вечной гармонии с каждым биением её пульса, но никакого движения воли, никакой активной мысли.
Она мигом взвесила свою власть над ним, и ей нравилась эта роль путеводной звезды, луча света, который она разольёт над стоячим озером и отразится в нём. Она разнообразно торжествовала своё первенство в этом поединке.
В этой комедии или трагедии, смотря по обстоятельствам, оба действующие лица являются почти всегда с одинаковым характером: мучителя или мучительницы и жертвы.
Ольга, как всякая женщина в первенствующей роли, то есть в роли мучительницы, конечно, менее других и бессознательно, но не могла отказать себе в удовольствии немного поиграть им по-кошачьи; иногда у ней вырвется, как молния, как нежданный каприз, проблеск чувства, а потом, вдруг, опять она сосредоточится, уйдёт в себя; но больше и чаще всего она толкала его вперёд, дальше, зная, что он сам не сделает ни шагу и останется неподвижен там, где она оставит его.
- Вы заняты были? - спросила она, вышивая какой-то лоскуток канвы.
«Сказал бы занят, да этот Захар!» - простонало у него в груди.
- Да, я читал кое-что, - небрежно отозвался он.
- Что ж, роман? - спросила она и подняла на него глаза, чтоб посмотреть, с каким лицом он станет лгать.
- Нет, я романов почти не читаю, - отвечал он очень покойно, - я читал «Историю открытий и изобретений».
«Слава богу, что я пробежал сегодня лист книги!» - подумал он.
- По-русски? - спросила она.
- Нет, по-английски.
- А вы читаете по-английски?
- С трудом, но читаю. - А вы не были ли где-нибудь в городе? - спросил он больше затем, чтобы замять разговор о книгах.
- Нет, все дома. Я всё здесь работаю, в этой аллее.
- Всё здесь?
- Да, мне очень нравится эта аллея, я благодарна вам, что вы мне её указали: здесь никто почти не ходит…
- Я вам её не указывал, - перебил он, - мы, помните? случайно оба встретились в ней.
- Да, в самом деле.
Они замолчали.
- У вас ячмень совсем прошёл? - спросила она, глядя ему прямо в правый глаз.
Он покраснел.
- Прошёл теперь, слава богу, - сказал он.
- Вы примачивайте простым вином, когда у вас зачешется глаз, - продолжала она, - ячмень и не сядет. Это няня научила меня.
«Что это она всё о ячменях?» - подумал Обломов.
- Да не ужинайте, - прибавила она серьёзно.
«Захар!» - шевелилось у него в горле яростное воззвание к Захару.
- Стоит только поужинать хорошенько, - продолжала она, не поднимая глаз с работы, - да полежать дня три, особенно на спине, непременно сядет ячмень.
«Ду…р…р…ак!» - грянуло внутри Обломова обращение к Захару.
- Что это вы работаете? - спросил он, чтоб переменить разговор.
- Сонетку, - сказала она, развёртывая свиток канвы и показав ему узор, - барону. Хорошо?
- Да, очень хорошо, узор очень мил. Это ветка сирени?
- Кажется… да, - небрежно отвечала она. - Я выбрала наугад, какой попался… - и, покраснев немного, проворно свернула канву.
«Однако это скучно, если это так продолжится, если из неё ничего добыть нельзя, - думал он. - Другой - Штольц, например, - добыл бы, а я не умею».
Он нахмурился и сонно смотрел вокруг. Она посмотрела на него, потом положила работу в корзинку.
- Пойдёмте до рощи, - сказала она, давая ему нести корзинку, сама распустила зонтик, оправила платье и пошла.
- Отчего вы не веселы? - опросила она.
- Не знаю, Ольга Сергеевна. Да отчего мне веселиться? И как?
- Занимайтесь, будьте чаще с людьми.
- Заниматься! Заниматься можно, когда есть цель. Какая у меня цель? Нет её.
- Цель - жить.
- Когда не знаешь, для чего живёшь, так живёшь как-нибудь, день за днём; радуешься, что день прошёл, что ночь прошла, и во сне погрузишь скучный вопрос о том, зачем жил этот день, зачем будешь жить завтра.
Она слушала молча, с строгим взглядом, в сдвинутых бровях таилась суровость, в линии губ, как змей, ползала не то недоверчивость, не то пренебрежение…
- Зачем жил! - повторила она. - Разве может быть чьё-нибудь существование ненужным?
- Может. Например, моё, - сказал он.
- Вы до сих пор не знаете, где цель вашей жизни? - спросила она остановясь. - Я не верю: вы клевещете на себя; иначе бы вы не стоили жизни…
- Я уж прошёл то место, где она должна быть, и впереди больше ничего нет.
Он вздохнул, а она улыбнулась.
- Ничего нет? - вопросительно повторила она, но живо, весело, со смехом, как будто не веря ему и предвидя, что есть у него что-то впереди.
- Смейтесь, - продолжал он, - а это так!
Она тихо шла вперёд, наклонив голову.
- Для чего, для кого я буду жить? - говорил он, едучи за ней. - Чего искать, на что направить мысль, намерения? Цвет жизни опал, остались только шипы.
Они шли тихо; она слушала рассеянно, мимоходом сорвала ветку сирени и, не глядя на него, подала ему.
- Что это? - спросил он оторопев.
- Вы видите - ветка.
- Какая ветка? - говорил он, глядя на неё во все глаза.
- Сиреневая.
- Знаю… но что она значит?
- Цвет жизни и…
Он остановился, она тоже.
- И?.. - повторил он вопросительно.
- Мою досаду, - сказала она, глядя на него прямо, сосредоточенным взглядом, и улыбка говорила, что она знает, что делает.
Облако непроницаемости слетело с неё. Взгляд её был говорящ и понятен. Она как будто нарочно открыла известную страницу книги и позволила прочесть заветное место.
- Стало быть, я могу надеяться… - вдруг, радостно вспыхнув, сказал он.
- Всего! Но…
Она замолчала.
Он вдруг воскрес. И она, в свою очередь, не узнала Обломова: туманное, сонное лицо мгновенно преобразилось, глаза открылись; заиграли краски на щеках; задвигались мысли; в глазах сверкнули желания и воля. Она тоже ясно прочла в этой немой игре лица, что у Обломова мгновенно явилась цель жизни.
- Жизнь, жизнь опять отворяется мне, - говорил он как в бреду, - вот она, в ваших глазах, в улыбке, в этой ветке, в Casta diva… всё здесь…
Она покачала головой:
- Нет, не всё… половина.
- Лучшая.
- Пожалуй, - сказала она.
- Где же другая? Что после этого ещё?
- Ищите.
- Зачем?
- Чтоб не потерять первой, - досказала она, подала ему руку, и они пошли домой.
Он то с восторгом, украдкой кидал взгляд на её головку, на стан, на кудри, то сжимал ветку.
- Это всё моё! Моё! - задумчиво твердил он и не верил сам себе.
- Вы не переедете на Выборгскую сторону? - спросила она, когда он уходил домой.
Он засмеялся и даже не назвал Захара дураком.
С тех пор не было внезапных перемен в Ольге. Она была ровна, покойна с тёткой, в обществе, но жила и чувствовала жизнь только с Обломовым. Она уже никого не спрашивала, что ей делать, как поступить, не ссылалась мысленно на авторитет Сонечки.
По мере того как раскрывались перед ней фазисы жизни, то есть чувства, она зорко наблюдала явления, чутко прислушивалась к голосу своего инстинкта и слегка поверяла с немногими, бывшими у ней в запасе наблюдениями, и шла осторожно, пытая ногой почву, на которую предстояло ступить.
Спрашивать ей было не у кого. У тётки? Но она скользит по подобным вопросам так легко и ловко, что Ольге никогда не удалось свести её отзывов в какую-нибудь сентенцию и зарубить в памяти. Штольца нет. У Обломова? Но это какая-та Галатея, с которой ей самой приходилось быть Пигмалионом.
Жизнь её наполнилась так тихо, незаметно для всех, что она жила в своей новой сфере, не возбуждая внимания, без видимых порывов и тревог. Она делала то же, что прежде, для всех других, но делала всё иначе.
Она ехала и во французский спектакль, но содержание пьесы получало какую-то связь с её жизнью; читала книгу, и в книге непременно были строки с искрами её ума, кое-где мелькал огонь её чувств, записаны были сказанные вчера слова, как будто автор подслушал, как теперь бьётся у ней сердце.
В лесу те же деревья, но в шуме их явился особенный смысл: между ними и ею водворилось живое согласие. Птицы не просто трещат и щебечут, а все что-то говорят между собой; и всё говорит вокруг, всё отвечает её настроению; цветок распускается, и она слышит будто его дыхание.
В снах тоже появилась своя жизнь: они населились какими-то видениями, образами, с которыми она иногда говорила вслух… они что-то ей рассказывают, но так неясно, что она не поймёт, силится говорить с ними, спросить, и тоже говорит что-то непонятное. Только Катя скажет ей поутру, что она бредила.
Она вспомнила предсказания Штольца: он часто говорил ей, что она не начинала ещё жить, и она иногда обижалась, зачем он считает её за девочку, тогда как ей двадцать лет. А теперь она поняла, что он был прав, что она только что начала жить.
- Вот когда заиграют все силы в вашем организме, тогда заиграет жизнь и вокруг вас, и вы увидите то, на что закрыты у вас глаза теперь, услышите, чего не слыхать вам: заиграет музыка нерв, услышите шум сфер, будете прислушиваться к росту травы. Погодите, не торопитесь, придёт само! - грозил он.