«Если путешествие - искусство, то путешествие вдвоем - это полный импрессионизм, от которого я всегда по воле случая или судьбы была далека. <…> Они [парочки] путешествуют не столько по странам, сколько друг по другу», -- отмечает Даша [Пахтусова, 2019: 390], и в контексте этого мировосприятия ясно, почему выбор между любовью и дорогой для нее так сложен и важен. Впрочем, она иногда делает выбор не в пользу путешествия: «И передо мной встал выбор: либо отказаться от любви, либо отказаться от Тихого океана, Перу, Колумбии <...> Спустя пять самолетов я снова оказалась в Москве» [Пахтусова, 2019: 242], однако с обескураживающим постоянством вновь возвращается к путешествиям.
Причина этого лежит прямо на поверхности, проявляя себя уже в метатекстовых элементах. Названия глав указывают не только на страсть к путешествиям, но и на наличие особой интимной связи с местами: «Роман с Бали», «Роман с Южной Америкой», «Роман с Портлендом», «Роман с Пало-Альто», «Роман с Украиной». В самом тексте Даша смело заявляет: «Кто-то крутит романы с мужчинами. Я -- с городами» [Пахтусова, 2019: 408]. Подобная метафоризация -- еще один характерный для «Можно всё» художественный приём, проходящий через всю книгу. Города олицетворяются прямо («Оставались считанные дни, и я хотела жадно вцепиться в любимый город напоследок» [Пахтусова, 2019: 419]) или косвенно («Портленд высокий, темноволосый. Ему только стукнуло 30. Подняв воротник своего длинного пальто, дописав дома очередную главу своей книги, он бежит на встречу с кем-то. Окно его маленькой квартирки выходит на улицу, за второй чашкой кофе по утрам его пробивает вдохновение» [Пахтусова, 2019: 408]). Хотя Даша утверждает, что «на место ей насрать», кажется, будто это не совсем правда: просто люди в конечном итоге оказываются важнее, чем места.
Попытки собрать «мозаику людей» оказываются для неё утомительными и в конечном счете приводят к осознанию того, что ей нужно искать «своих» людей»: тех, кто смог бы ее понять. Кроме того, годы путешествий изменяют её настолько сильно и настолько быстро, что окружающий мир не успевает адаптироваться: старые люди постепенно уходят, но новые не появляются. «Я тону в странном чувстве непонимания, -- признается она. -- Ты вроде открываешь рот, говоришь что-то, тебя даже слушают, но не слышат» [Пахтусова, 2019: 490]. Всё это вынуждает её начать поиски тех, кто смог бы понять, -- таких же путешественников, как она. Здесь приходит время начать блог (2015-ый год в реальном времени), чтобы таким образом бросить клич для поиска «соратников по духу».
Вполне возможно, что к моменту, когда ты станешь читать эту книгу, идея «бросить все и поехать колесить по миру без денег» станет новым трендом. Но в то время тех, кто жил путешествиями (и тут, я думаю, ты понимаешь, что речь идет о настоящем, непредсказуемом пути, а не об отдыхе в отелях «all inclusive»), рассказывал правду, рискуя быть непонятым обществом и забаненным правительством, и делал это хорошо, на территории СНГ можно было сосчитать по пальцам одной руки [Пахтусова, 2019: 288].
Попытки собрать сообщество людей с похожим видением мира занимают почти всю последнюю треть книги и являются вполне логичным продолжением пути Даши как в географическом, так и в метафизическом плане. Ведение блога становится для неё способом заявить о себе, показать, на что она способна, обозначить свою принадлежность к сообществу и наконец найти (помимо нескольких тысяч подписчиков) таких же искателей приключений, как и она сама.
2.6 Дихотомия «своё - чужое» и национально-эстетическая позиция
Изменения, происходящие с путешествующим, преимущественно объясняются его столкновением с никогда прежде не виданным, с чужим: он взаимодействует с незнакомыми местами, культурами и людьми. На протяжении всей истории травелога тенденции в описании «чужого» менялись, однако одно оставалось неизменным -- сравнение. «В основе любого путешествия лежит сравнение, сопоставление своего, знакомого, привычного (Первоначального опыта) и иного, чужого, незнакомого (нового опыта)», -- отмечает Гуминский [Гуминский, 2017: 4]. Национально-эстетическая позиция русского путешественника за границей чаще всего патриотическая -несмотря на то, что Россия в культурном и экономическом развитии часто следовала за Западом; к тому же, именно западные образцы литературных путешествий оказали сильное влияние на формирование отечественных травелогов в XVIII. Михайлов даже указывает на «очевидный патриотизм» как на необходимый атрибут жанрового содержания литературы путешествий [Михайлов, 1999: 164]. Национально-эстетическая позиция автора травелога -- это важный в контексте жанра аспект, поскольку травелог - как частично публицистический жанр - часто использовался авторами для выражения собственных идеологических и политических взглядов, и это вполне закономерный процесс: когда человек оказывается в непривычных условиях, сравнение с тем, что привычно и знакомо, неизбежно.
В травелоге Даши Пахтусовой «Можно всё» дихотомия «своё-чужое» проявляется в двух разных формах. Во-первых, это сопоставление России (чаще всего Москвы) с зарубежными городами и странами на внешнем уровне: организация пространства, образ жизни населения, законы, обычаи и так далее. Во-вторых, это противопоставление себя как носительницы русской культуры (и русского языка, что важно) -- другим культурам и языкам. Такое разделение в книге становится заметным в силу прямо противоположного авторского отношения в каждом из случаев. Стоит сразу отметить, что в авторскую интенцию не входит критика России -- но это неизбежно происходит спонтанно, когда дело доходит до сравнения: сопоставляя Россию с более прогрессивной Америкой, Даша, зачастую, делает выводы не в пользу родной страны.
Итак, в отличие от многих классических образцов отечественного травелога, у Даши не так много патриотизма. Совсем наоборот -- в сравнении со штатами Россия видится в очень мрачном свете. В большей степени именно поэтому первое возвращение домой оказывается для Даши сильным шоком: «На следующее утро самолет забрал меня домой. Вернее, в то место, которое я привыкла называть домом. На деле это был ад и настоящее испытание» [Пахтусова, 2019: 45]. С этого момента начинается долгий процесс переосознания такого понятия, как «дом» (мы вернемся к нему позже). Здесь же впервые встречается критика по отношению к России: «[Я] разучилась мириться с грязным воздухом, пробками, недовольными лицами, институтом, поездками в одну сторону в течение двух часов, сраными маршрутками, паршивой едой, дерьмовой погодой и тем фактом, что девять месяцев моей дальнейшей жизни будут практически одинаковыми» [там же]. Интересно отметить, что имплицитно критике «своего» пространства проявляется нежелание мириться с ожидаемой «одинаковостью», отсутствием разнообразия, которое ощущается особенно ясно на контрасте с постоянно изменчивой дорогой. Амплуа путешественника дает о себе знать.
Русские на территории США также не вызывают у Даши симпатии: «… я быстро сделала все, что можно и нужно сделать в Нью-Йорке: увидела Брайтон-Бич, обплевалась с притона русских эмигрантов…» [Пахтусова, 2019: 53]. Впрочем, точно такую же реакцию русские эмигранты в Нью-Йорке вызывают и у патриотичного рассказчика Александра Снегирёва в ранее упоминавшейся книге «Как мы бомбили Америку»; поводом становится сильное искажение русской культуры.
Во время путешествия многие аспекты зарубежной жизни заставляют Дашу приводить для сравнение российские реалии, и, когда дело касается внешних, общих параметров, Россия оказывается в проигрыше. В обсуждении Сан-Франциско с русским парнем в пример приводится толерантность и терпимость к разнообразию:
-?Да, тут никто никого не судит. Причем не потому, что так сказали. А правда, по-настоящему, искренне. Любое проявление себя только поощряется.
-?Да, в России за половину таких шмоток крикнут: «Ты че вырядился?»
-?«Это у тебя что, свитер розовый?»
-?«Чё, пидор, что ли?» [Пахтусова, 2019: 372]
В негативном ключе оценивается и то, что в России преобладает женское население: «Вмиг из моего окружения пропали все мужчины. Россия - это страна баб» [Пахтусова, 2019: 103]. (Стоит, конечно, отметить крайнюю субъективность подобного суждения, поскольку окружение Даши в России в большей степени обусловлено гуманитарной сферой её деятельности.) Штаты оцениваются как прогрессивная и модернизированная страна: «Пока в России приходится взламывать замки, чтобы попасть на крышу, в Америке на многих из них находятся бассейны, шезлонги и пальмы. <…> Может, действительно стоило треть жизни просидеть в России, чтобы теперь иметь возможность радоваться любой мелочи развитых стран?» [Пахтусова, 2019: 56]. В Южной Америке (в Аргентине) позитивной оценки заслуживает отношение жителей к незнакомцам, и тут же негативно оцениваются сами русские: «Завести разговор с незнакомцем - абсолютно нормальное дело. Это не русские, которые шугаются друг друга при любом случае. Практически все русские, которых я встречала за границей, были так «милы» и «приветливы», что я жалела, что вообще решила завести разговор» [Пахтусова, 2019: 194].
Однако, когда дело доходит до русской культуры, менталитета интеллигенции, искусства и языка, в авторских суждениях проявляется тот самый патриотизм, который присущ более ранним отечественным травелогам, -- по духу особенно похожий на травелоги русских эмигрантов XX-го века. Это та тоска по родине, которая начинает проявляться не сразу, со временем: «Надо действительно не разговаривать на родном языке несколько месяцев, чтобы так радоваться возможности сказать “привет”» [Пахтусова, 2019: 214]. Самоидентификация себя как русской оказывается сильнее восхищения перед зарубежной культурой и проявляется по-разному: «Я обнималась со всеми, много говорила на русском и учила всех пить водку» [Пахтусова, 2019: 67].
Во многом патриотизм Даши опирается на её привязанность к русскому языку, что характерно для человека, идентифицирующего себя как писателя. И ей приходится признавать, что русская культура является фундаментом для всех её установок:
-?Так оставайся здесь, в Америке. Тут самые классные мальчики. Выйдешь замуж, и всё.
-?Я не знаю… Я все равно в душе русская. Мне тяжело будет с человеком, который не знает моего языка. [Пахтусова, 2019: 466]
В плане отношения к языку также показательна встреча с русскоговорящими эмигрантами в штатах, с которыми Даша решает отметить Новый год. Ей дико и непривычно, что те, кто может говорить на русском, предпочитают английский: «Они знали русский и украинский, но родными эти языки не то что бы считали, поэтому все говорили на английском. <…> Мне же казалось какой-то «изменой родине» говорить на английском с теми, кто понимает русский, поэтому я постоянно переключалась» [Пахтусова, 2019: 418].
В конце концов, прожив в общей сложности довольно долгое время за границей, она приходит к следующему выводу: «Наверное, нашу родину легче всего любить издалека. Вот уезжаешь ты и сразу начинаешь беречь в себе русское. И фильмы советские, и музыку, и поговорки… Всё» [Пахтусова, 2019: 429].
Что касается представлений Даши о понятии «дом», на протяжении повествования они значительно трансформируются. Сначала домом она называет Москву -- её действительную, физическую родину. Затем понятие «дом» начинает слабее осмысляться в физическом аспекте, и духовным домом становится Америка. В Аргентине, наблюдая за парным танцем, Даша «впервые за много-много лет испытала самое драгоценное, ускользающее и необъяснимое чувство - я была дома. Среди своих. Среди тех, кто жертвует всем ради свободы и любимого дела» [Пахтусова, 2019: 182]. Теперь понятие «дом» окончательно перестает восприниматься в физическом ключе. Именно такое представление о «доме» -- привязанном не к месту, а к людям или к самоощущению -- сохранится у Даши и будет укрепляться на протяжении её духовного и физического пути: «Один продал душу океану, другой - музыке. Кому продала ее я? Дорогам? Любви? Свободе? Городам? О нет. Я поступила намного хуже. Я разорвала ее на мелкие кусочки и отдала каждому, кто дорог. Континенты четвертовали меня. И везде теперь дом. Везде, сука, дом…» [Пахтусова, 2019: 410]
Таким образом, в суждениях Даши о России сталкиваются два противоположных аспекта: с одной стороны, это неприятие российской современной действительности, государственного и городского устройства; с другой стороны -- неискоренимая любовь к языку, искусству и менталитету. Есть и элементы ностальгии: Россия из воспоминаний детства оценивается лучше, чем Россия современная. Гуляя по Лос-Анджелесу, Даша посещает русский район, в котором русская культура как будто законсервировалась в 90-х, и, наткнувшись на памятник с цитатой Расула Гамзатова, впервые ощущает то, что обычно называют «тоской по родине»: «Я расплакалась. Тогда я впервые ощутила то необъяснимое, что всегда будет тянуть меня, русскую, домой. И как бы весело мне ни было с иностранцами, как бы легко я ни находила с ними общий язык, я всегда буду чувствовать, что чего-то не хватает» [Пахтусова, 2019: 88].
Глава 3. Способы конструирования документальности
В предыдущей главе мы рассмотрели, как основные элементы и категории травелога функционируют в книге Даши Пахтусовой «Можно всё». В этой главе в фокусе нашего внимания будет документальность и способы ее конструирования; это важный момент для жанра травелога, который возникает на пересечении документального и художественного. Гинзбург отмечает, что «различие между миром бывшего и миром поэтического вымысла не стирается никогда. Особое качество документальной литературы -- в той установке на подлинность, ощущение которой не покидает читателя, но которая далеко не всегда равна фактической точности» [Гинзбург, 1977: 9]. Первая декламация подлинности, с которой читатель сталкивается, открывая книгу, -- это короткое уведомление иронического характера, размещенное перед содержанием: «Все герои и события данной книги -- целиком и полностью выдумка. Любое сходство с реальными людьми является совпадением. Ага».
Однако одно дело -- читать о самых рядовых событиях из жизни, другое дело -- читать о сумасшедших приключениях русской девочки за границей, о том, как ей невероятно везет дружить с миллионерами и находить ночлег и еду в любой точке мира. В такой ситуации хорошо написанный роман о повседневных реалиях по достоверности выигрывает. Кроме того, верить в автобиографию путешественника сложнее, чем в чью-либо еще: Перси Адамс справедливо отмечает, что «авторы путешествий всегда осуждались как приукрашиватели правды или откровенные лжецы» [Adams, 1983: 85, перевод мой -- Ю. В.]. Однако в эру Интернета и блогинга отношение к документальности и её восприятие претерпевают значительные изменения. Поэтому сначала мы посмотрим на традиционные способы конструирования документальности в тексте, а затем -- на то, как книга, возникающая из блога, воспринимается читателем с точки зрения достоверности изображенного в ней.