Материал: Пособие Калиткина

Калиткина Г.В. Стилистика и культура речи. ЭОР. – Томск, 2012

1. Формы русского национального языка

Вербальный (естественный) язык возникает на определенной стадии человеческого развития, и мы не можем представить себе биологический вид homo sapiens без языка.

Лингвисты и философы считают, что к базовым функциям языка относятся коммуникативная (общения), когнитивная (познания) и кумулятивная (накопления, хранения информации).

Национальный язык обслуживает коммуникативные потребности нации. Вместе с тем понятие «национальный язык» – это абстракция, научный конструкт, который реально представлен относительно дискретными формами – функциональными вариантами (подсистемами, подъязыками). Количество этих вариантов и их иерархия – это дискуссионные вопросы современной лингвистики, но большинство отечественных языковедов применительно к русскому национальному языку говорят о четырех вариантах.

Территориальные говоры

Говор – это мельчайший локально ограниченный вариант национального языка. Он обслуживает коммуникацию жителей одной-двух деревень. В 3-й деревне уже встретится своя языковая черта, в 4-й – еще одна особенность языка и т.д. Таким образом, на территории России функционируют десятки тысяч русских говоров. В «Диалектологическом атласе русского языка» (1986), картографирующем центральный ареал европейской части страны, выделено 4000 говоров на 4195 обследованных населенных пунктов.

 Типологически близкие группы говоров объединяются в более крупные единицы – диалекты. Европейскую часть РФ принято членить на 8 диалектных зон. В Сибири, разумеется, есть свои диалекты, однако их типологические особенности оказываются более сглаженными, а ареальные границы – менее четкими.

Наконец, близкие группы диалектов объединяются в самые крупные локально ограниченные образования – наречия. В русском языке их два: севернорусское и южнорусское.

  Диалектные различия во многих языках мира, например в английском, итальянском, японском или китайском, очень сильны. Диалекты немецкого языка, по мнению С.Б. Берншейна (1993), различаются сильнее, чем отдельные славянские языки. Среди последних максимально выраженные диалектные различия характерны для словенского языка, а минимальные – для русского. Относительно слабую противопоставленность друг другу русских говоров отмечал еще М.В. Ломоносов. В любом русском говоре общенациональные черты превалируют над территориальными особенностями. И все же по русским диалектным чертам можно довольно точно определить «малую родину» человека.

 Город Томск находится в зоне функционирования так называемых русских сибирских старожильческих говоров вторичного образования.

Они имеют севернорусскую основу, однако Томск (что отмечал еще В.И. Даль (1801–1872)) находится в относительно небольшом акающем ареале – остальная Сибирь окает. Наиболее знаменитая сибирская диалектная черта на уровне произношения – чёканье, и речь томичей это подтверждает. В.И. Далем было отмечено также функционирование «в Томской губернии» слова ну в значении утвердительного ответа, предлога по вместо за (сходи по корову) и обилие форм субъективной оценки имен, которые «выражают то уменьшение, то ласку, то смирение, то презрение», наличие «слов обветшалых», то есть утраченных к середине XIX в. на остальных территориях России, например: зарод ‘скирда’, служилый ‘солдат’. Также им упомянуты и собственно «сибирские слова» типа рекостав ‘период установления ледяного покрова на водоемах’. Что касается наиболее ярких лексических диалектизмов, повсеместно встречающихся в речи коренного населения Томской области сегодня, то назовем слова кедрач ‘кедровник’, колба ‘черемша’, огоньки ‘купальницы’, курья ‘заглохший рукав реки или старое ее русло’, стрежь ‘место с быстрым течением на реке’ (от этого «сибирского слова» возникло название г. Стрежевой) и т.д.

Благодаря исследованиям представителей томской диалектологической школы, ведущимся с 1947 г., томские (среднеобские) говоры являются одной из наиболее полно описанных к настоящему времени русских диалектных систем.  

Территориальные говоры национального языка во всех европейских странах имеют сходную судьбу. Они постепенно нивелируются, расшатываются под давлением других функциональных вариантов. Лингвисты полагают, что в своем развитии говоры проходят целый ряд форм – от системного единства до «размытого» состояния. На протяжении всего XX столетия в России на говоры воздействовал комплекс мощнейших факторов:

• повышение уровня образования населения;

• развитие СМИ и особенно аудиосредств, поскольку на территориально ограниченную подсистему языка печать влияет в минимальной степени;

• длительные периоды значительной миграции населения, которой способствовали две мировые войны, индустриализация страны, поднятие целины, «стройки века» и т.д.;

• урбанизация, возникновение мегаполисов, в которых основная часть населения не является коренными жителями данной местности.

Многие диалектные черты на уровне фонетики, морфологии и синтаксиса, зафиксированные учеными в русских говорах в XIX столетии, уже устарели и даже исчезли. Заметен этот процесс и на лексическом уровне: так, практически вышли из употребления единицы, называвшие архаичные предметы материальной культуры: кочетыг ‘стержень для плетения лаптей’, азям ‘верхняя суконная мужская одежда типа длинного плаща’, притужальник ‘деталь ручного ткацкого станка’ и др.

При этом в течение XIX–XX вв. некоторые локально ограниченные слова входили в общенациональный язык. Так, в XIX в. утратили свою ареальную закрепленность лексемы детвора, мальчуган, мохнатый, несуразный, новосёл, отгул, клянчить, семенить. В XX в. из русских говоров в литературный словарь пришли глухомань, доярка, затемно. Правда, некоторые из них до сих пор сопровождаются в словарях пометой «разговорное». Иногда утрата локальной окраски лексемы может сопровождаться и семантическим сдвигом. Например, в начале XIX в. слово обыденный означало ‘однодневный, суточный’ (в современных говорах Среднего Приобья до сих пор функционируют единицы на обудёнку, обыдёнкой, будёнкой: На обудёнку ходил, кулёмки [ловушки] поставил; Сюда будут обыдёнкой ездить; Будёнкой – это значит съездить и вернуться в этот же день), в 1840-е гг. начинается подвижка лексического значения этого прилагательного, а в 1860-е гг. новое значение ‘обычный, повседневный’ становится распространенным повсеместно.  

В настоящее время русские говоры обслуживают семейно-бытовую и обиходно-производственную коммуникацию сельских жителей старшего и отчасти среднего поколения. Говоры не имеют письменной фиксации и передаются как часть традиционной культуры. Еще в XIX в. была замечена, а в XX в. статистически подтверждена интересная закономерность: в целом женщины сохраняют говор в более «чистом» виде, чем мужчины.

 Во многих случаях, когда общение носит официальный характер или в нем принимают участие посторонние, незнакомые люди, носители говоров стремятся отказаться, насколько могут, от местных языковых черт. Это следствие распространенного в обыденном мнении глубокого заблуждения, что говор – это «испорченный», «неграмотный» и «непрестижный» язык.

Подобного рода мнение – наследие средневековых представлений, сформированных в период противостояния «народных языков», то есть этнических диалектов, и надэтнического языка Св. Писания, которым владели немногие образованные представители социальной элиты. Эпоха Просвещения также не обращала внимания на диалекты, считая их «порчей языка», и лишь романтизм стал воспринимать «народный язык» как символ национальной солидарности и «национального характера». Этим объясняется и романтическое возрождение нижнешотландского языка в лирике Р. Бернса (1759–1796), и стремление Ф. Ройтера (1810–1874) создать нижненемецкий литературный язык не только в своих стихах, но и в прозе, и попытка Ф. Мистраля (1830–1914) возродить славу провансальского языка в поэмах и провансальско-французском словаре.  

В 1-й половине XX в. крупнейший американский языковед и антрополог Э. Сепир (1884-1939) выдвинул положение о том, что для лингвиста не существует принципиальной разницы между «диалектом» и «языком». Он же в работах начала 1930-х гг. отмечал, что «местная речь» ассоциируется с родственными узами и самыми ранними переживаниями человека. Эта мысль в 1956 г. была чеканно сформулирована выдающимся немецким неогумбольдтианцем Й.Л. Вайсгербером (1899–1985): «Диалект есть языковое освоение родных мест, именно диалект превращает экзистенциальное пространство в духовную родину». В 1959 г. Й.Л. Вайсгербер написал: «Можно позавидовать людям, которые поначалу росли в условиях диалекта. Неповторимая внутренняя связь с родиной сильно зависит от первого языкового освоения этой родины, и тут исконный диалект уже все-таки превосходит более отстраненный от человека общеупотребительный язык» (цит. по: [Радченко, 2005]). Однако эти идеи не сразу стали достоянием даже научной среды, а широкое общественное мнение до сих пор разделяет их далеко не во всех странах.

Вместе с тем уже в 1960-е гг. исследователи отметили, что вопреки многочисленным прогнозам диалекты не сдают свои позиции окончательно, они не исчезают бесследно. Лингвисты пытаются обосновать статус новых форм – «полудиалектов», «региолектов», «региональных литературных языков», «письменных диалектных языков». Стало ясно, что следует говорить о перераспределении функционального статуса различных форм национального языка, даже о развитии устойчивой диглоссии.

Например, в статье А.И. Домашнева (2000) опубликованы данные социолингвистических опросов, проведенных в 1980 г. в ФРГ:

54% респондентов на севере страны сообщили, что пользуются диалектом в условиях семейной коммуникации, а 36%  говорят на нем и на работе. В Баварии число таких лиц составило еще более значительный процент – 77 и 43 соответственно. Общим выводом стала фраза одного из респондентов: Wir reden so, und sind so, und das bleibt auch so! (Мы так говорим, такие мы и есть, и так это будет и дальше!).

Ситуация в соседней Франции имеет много сходства с положением дел в Германии. Принято считать, что расцвет диалектов французского языка пришелся на конец XII – начало XIV в., затем происходит их деградация и перерождение до уровня патуа – реликтовых форм, которые наблюдаются повсеместно на территории современной Франции. Т.Ю. Загрязкина (1996) считает, что сегодня «говоры как бы возвращаются в жизнь людей в тот период, когда они становятся «старейшинами» и главными хранителями ценностей сообщества. Патуа звучит за воскресным обедом, на деревенских праздниках, фестивалях, фольклорных встречах, «среди своих». Во время этих мероприятий происходит демонстрация культурной идентичности их участников: проводятся конкурсы традиционных песен и танцев, дегустация блюд местной кухни, звучат воспоминания о прошлом. По свидетельству информантов, говорение на патуа вызывает у них положительные эмоции, так как дает возможность вспомнить о своих корнях, своей истории, об иной – «лучшей» – организации жизни. Говорение на патуа существенно для самоидентификации во времени и пространстве: некоторые контексты, как считают сами носители, нельзя перевести на литературный французский язык. Диалектная речь, таким образом, является средством передачи мыслей и чувств человека, стремящегося сохранить культурную традицию коллектива».

близительно такая же ситуация складывается и за пределами западной цивилизационной модели. Например, в Японии диалект воспринимается как символ национальной консолидации. Характерен исторический факт: выдающийся русский лингвист Е.Д. Поливанов (1891–1938), изучив нагасакский диалект, мог на нем говорить, что вызвало отрицательное отношение местных жителей. Они полагали, что иностранец ни в какой ситуации не может быть «своим».

При этом В.М. Алпатов (2003) отмечает, что  в начале XX в. языковая политика в Японии не отличалась от европейской: диалект воспринимался как порча языка, и многие образованные японцы скрывали свое знание диалекта. Сегодня ясно, что его престиж был низким в период массового овладения литературной подсистемой. К концу столетия, когда литературным языком владеют все японцы, все умеют переключаться на разные подсистемы языка в зависимости от коммуникативной ситуации, люди воспринимают диалект как законное средство неофициального общения. Дети до школы пользуются диалектным языком и только потом начинают осознавать некоторые различия между литературной и диалектной речью.

В номере газеты «Asahi Evening News» от 29.09.1974 было признано, что диалекты, как и другие особенности народной культуры Японии, – национальное достояние, которое необходимо сохранять. В результате сегодня во многих школах введен курс диалектов, в любом университете есть кафедра диалектологии, и ни в одной стране мира, по свидетельству В.М. Алпатова, диалекты не исследуются так детально, как с конца XX в. в Японии.

Подобное внимательное отношение к русским говорам остается пока мечтой отечественных диалектологов.

Городское просторечие

В 1800 г. без малого 90% всего населения Европы проживало в сельской местности (точнее, 88,1% в Европе до Урала; 86,2% в Европе без России). Это подавляющее преобладание сельского населения было глубоко укоренившимся и чрезвычайно прочным. Накануне Первой мировой войны 70% европейцев все еще жили вне городов. Демографы считают, что превращение их в меньшинство произошло после 1945 г., став одним из следствий Второй мировой войны.

История и культура России не выходят из общеевропейского контекста: на долю горожан, согласно переписи 1926 г., приходилось только 18%, и вплоть до Великой Отечественной войны большинство населения РСФСР составляли сельские жители. Только во второй половине века у нас также началась урбанизация, вызвавшая бурное развитие соответствующей подсистемы национального языка.

В мировой лингвистике нет единого устоявшего термина, который обозначал бы данный функциональный вариант. Французские ученые используют обозначение «народный язык», английские и американские –  «нестандартный язык», отечественные – термин «городское просторечие».

На фоне терминологического разброса данная подсистема не получила пока и строгой научной дефиниции. Приведем рабочее определение: городское просторечие – это спонтанная, неподготовленная речь горожан с некачественным образованием, которые в силу этого имеют маленький словарный запас и не владеют нормами и правилами литературного языка.

В отличие от территориальных говоров, локальная окраска городского просторечия сглажена. Конечно, определенные отличия в речи малообразованных томичей, жителей Владивостока и Калининграда существуют, но они не столь существенны, как в соответствующих говорах.

Просторечие устанавливает сложные отношения не только с литературной подсистемой русского языка, но и с его диалектами и жаргонами. Суть этих отношений – взаимодействие и конкуренция систем и системных явлений. Если считать, что просторечие обслуживает коммуникацию в рамках массовой культуры, то, по мнению В.В. Химика, данный феномен цивилизации располагается между элитарной и традиционной культурой и профессионально-групповыми культурами.

Некоторые лингвисты говорят о том, что сегодня данная форма языка внутренне неоднородна и распадается на «традиционное» просторечие и «деловое просторечие». Этот последний слой предполагает относительно новые ненормативные единицы, которые часто встречаются в речи чиновников, деловых людей разных социальных уровней.

Одной из ярких примет городского просторечия является смешение сниженных и высоких языковых средств. Не менее колоритным признаком стало и феноменальное расширение современных просторечных апеллятивов при отсутствии удовлетворяющего социум варианта в литературном языке.

До революции в России в качестве письменного апеллятива функционировали преимущественно формы господин / госпожа, а апеллятивы милостивый государь / милостивая государыня и сударь / сударыня уже воспринимались как устаревшие и ограниченные в употреблении. В устной коммуникации при социальном неравенстве ее участников использовалась апеллятивная триада барин / барыня / барышня. Она передавала информацию не только о гендере коммуникантов, но и о статусе замужности / незамужности женщины. Подобные смыслы чрезвычайно важны практически во всех европейских культурах, и в обслуживающих их литературных подсистемах также развились апеллятивные триады.

 После революции 1917 г. старые апеллятивы официально отменили в связи с их идеологической окраской, введя новый – товарищ. Его функциональную неполноценность определяет, прежде всего, снятие гендерной отнесенности. Все же через несколько десятилетий он прижился и начал удовлетворительно выполнять свои функции. Апеллятив гражданин / гражданка никогда не выходил за пределы сферы правоотношений.

В связи со вторым идеологическим поворотом русская лингвокультура вновь осталась без общенационального литературного апеллятива. Вернувшиеся варианты господин / госпожа полностью приняты лишь в бизнес-сообществе. Слово товарищ официально функционирует сейчас только в армии. Медицинские и научные круги нашли выход в апеллятиве коллега, остальные носители литературного языка – в глагольной форме извините.

 В просторечие же апеллятивный ряд принципиально открыт: мужчина, мужик, отец, папаша, дед, дедок, братишка, братан, шеф, командир, начальник, кореш, чувак, земляк, земеля, пацан (лингвисты настаивают, что обращений к мужчинам существенно больше в любой лингвокультуре); женщина, мать, мамаша, бабка, тётка, сестрёнка, девушка, дама, дамочка и т.д.

На уровне произношения городское просторечие характеризует активное проявление так называемой тенденции к экономии речевых усилий. Она действует во всех языках мира, но в их кодифицированных подсистемах ее проявления ограничены орфоэпическими нормами и правилами. В городском просторечье, где данные нормы и правила не работают, появляются формы типа сёдня, щас, здрасьте, грит. В этот ряд хорошо вписались и диалектизмы чё и ничё.

Остальные просторечные отступления от норм фонетического уровня группируются, во-первых, вокруг вопросов акцентуации (ударения): километр, ворота, туфля, подвернула ногу, ушиб голову, послала, загнала, понял, начал, звонит; во-вторых, они связаны с нарушением твердости / мягкости согласных в определенных позициях. Обычно нарушения нормы возникают в заимствованных словах типа бассейн, спортсмен, крем, рейс, академия, сессия.

Грамматические просторечные ошибки представляют собой нарушения форм рода: туфель, сандаль, мыш, статуй, мозоль (м.р.); повидла, рояль, тюль, шампунь (ж.р.); фамилие, день рождение (ср. р.); падежных форм: пьёт какаву, ходит без пальта, спит в бигудях, купила ивасей, нет время, не хватает стулов, много делов; местоименных форм: ихний, ейный, евоный, у ней; форм степеней сравнения прилагательных: красивше, длиньше, ширьше, ширее; личных форм глаголов: хочим, хочите, хотишь, хотит, мурлыкает, пекёт, берегёт, лягет, ездию, броюсь; возвратных форм глаголов: играться, стираться; форм повелительного наклонения: ехай(те), едь(те); форм наречий: откеда / оттеда, дотудова, теперича, маленько и т.д.

Просторечный лексикон включает «простонародные» единицы типа мамаша, пацан, окромя, опосля, сперва; устаревающие номинации вроде слов посиделки, портки; такую обсценную лексику (цензурные ругательства), как сволочь, лоботряс; экспрессивы жрать, психануть, рыло, лезть в бутылку; сниженную лексику типа конопатый, валандаться, задарма, раз плюнуть и т.д.

Кроме того, выделяется обширная группа просторечных словообразовательных вариантов литературных лексем: беспременно, вдарить, вдругорядь, вертаться, враз, вскорости, втихаря, вчерась, давеча, далече, дожидаться, дозволить, завсегда, зачать ‘начать’, издалече, кажинный, кажись, куплять, нагинаться, надсмешка, насмеливаться, незнамо, неужто, озоровать, окромя, ослободить, откудова, отпущать, оченно, побечь, пожалиться, сзаду, скрозь, снутри, спервоначала, сродственник, стращать, сурьёзный, токмо, тутошний, убивство, ужасть. При этом выделенные лексемы еще в XIX – начале XX в. считались нормативными и встречались у классиков: Иных уж нет, а те далече (А.С. Пушкин. «Евгений Онегин»); Где был? Скитался сколько лет? Откудова теперь? (А.С. Грибоедов. «Горе от ума»); Будто вчерась токмо познакомились (М.Ю. Лермонтов. «Княгиня Лиговская»); Дом был деревянный, оштукатуренный только снутри (Л.Н. Толстой. «Война и мир»); Дедушка хотел что-то сказать, но не насмелился (И.А.Бунин. «Суходол»).

Хорошо известна носителям современного русского языка группа просторечных ЛСВ многозначных литературных глаголов: вкатить, заехать, залепить в значении ‘ударить’, стянуть ‘украсть’, надуть ‘обмануть’, накатать ‘написать’, шпарить, резать, чесать ‘бойко говорить’.

Отдельная область просторечного словаря – так называемые «ложностыдливые», или «мещанские», эвфемизмы: кушать (по отношению к себе или к взрослому человеку), отдыхать ‘спать’, купаться ‘мыться’ и т.д.