Материал: Пособие Калиткина

Публицистический стиль

Отечественная публицистика восходит к «Слову о законе и благодати» митрополита Иллариона (XI в.), публичной полемике в переписке Ивана VI Васильевича Грозного (1530–1584) и кн. Андрея Михайловича Курбского (1528–1583), обличительным произведениям богослова, философа и переводчика Максима Грека (ок. 1457–1555) и подьячего Посольского приказа Григория Карповича Котошихина (ок. 1630–1667). В основных чертах данный функциональный стиль русского литературного языка складывался в XVIII – XIX вв. Он призван обслуживать коммуникацию в сфере общественно-экономических, культурных и других социальных отношений.

Принято говорить, что публицистический стиль находится на пересечении научного и художественно-беллетристического. С другой стороны, публицистика оказывается «средним звеном» между письменной  и устной разговорной речью. Бесспорно, это область живых межстилевых взаимодействий, и данный фактор приводит к усложнению стилевой структуры. На  сложность публицистического стиля влияет также неоднородность выполняемых им задач. По мнению одних ученых и журналистов-практиков, это выражение позиции тех или иных социальных слоев. Другие полагают, что основной задачей публицистики является создание определенного общественного мнения.

Основные стилевые черты

Важнейшей функцией публицистических произведений является информативная, но в советскую эпоху в отечественных СМИ она была оттеснена агитационно-пропагандистской и шире – воздействующей на мировоззрение, функцией. В настоящее время социально-идеологическая «ангажированность» СМИ трансформировалась в представление о «формате» медийного средства или о его целевой аудитории. Публицистический стиль реализуется в текстах таких традиционных жанров, как передовая статья, очерк, репортаж, интервью, журналистское расследование и др., а также новых жанров – теледебатов и дискуссий, ток-шоу, всевозможных теле- и радиоигр и т.д. Их отличительными стилевыми чертами являются оценочность, призывность, полемичность.

Передача информации в массмедиа сопровождается ее прямой или частично завуалированной (неявной) оценкой. В отличие от произведений художественно-беллетристического стиля, в публицистике оценка эксплицирована не подтекстом, а самим текстом. Именно положительная и отрицательная оценка различает такие слова, как сподвижник и пособник; взывать и канючить. Оценкой маркированы и очень частотные в статьях и устных выступлениях общественных деятелей единицы вдохновенный, горнило, помыслы, схватка, подачка общественному мнению, продажный, словеса. Оценка выражается и при помощи словообразовательных средств (аффиксов), например: образованщина, судилище, левацкий, ультраправый и т.д.

Ещё одна черта публицистического текста – диалогизация изложения. В классическом понимании она проявляется в том, что автор обращается к читателю или слушателю со своими мыслями, чувствами, позицией.

При этом для публицистического стиля очень важным оказывается разграничение «своего» и «чужого» мира. Задача текста – вовлечь слушателя или читателя в стан «своих». Для этого часто используются специализированные слова со значением интеграции: вместе, все, единый, союз, объединение и т.п. Одним из них является местоимение мы, которое в публицистическом стиле передает несколько значений:

• общенациональное ‘все граждане страны’;

• коллегиальное ‘единомышленники’;

• метонимическое ‘Россия’;

• актуальное ‘автор и аудитория’.

В конечном итоге массовым оказывается не только адресат, но иногда даже и автор (обобщенное, генерализованное лицо), выступающий от имени социального слоя или корпорации: Мы всё разрушили до основанья и стали наивно ждать, что рыночная экономика каким-то волшебным образом все расставит по своим местам и все само собой заработает. <…> В итоге мы стали тем, чем стали – сырьевым придатком Запада (А. Адабашьян. «АиФ». 2012. № 32.);  Да кто нас спрашивает, что нам нужно, а что нет? История развивается по своим законам (большинства которых мы не знаем), движется волей миллионов, попытки отдельных личностей изменить ход событий иногда кажутся успешными, а зачастую приводят в кровавые тупики (Б. Стругацкий. «АиФ». 2012. № 38); Недоверие экспертов вызывает намерение чиновников отменить накопительный компонент пенсии и вернуться к распределительной системе. Получается, вместо того чтобы отчисления шли в персональные заначки, нам предлагают, как прежде, надеяться на государство. А какими будут его возможности через пару десятков лет – еще большой вопрос (В. Бутаев. «КП». 2012. № 41.).

С другой стороны, в современном медиапространстве возник новый феномен – тиражирование ситуации интимно-доверительного общения в ходе интервью, спонтанных репортажей  и т.п. Это приводит к пересмотру действующих канонов речевой этики и публицистического стиля.

Для публицистических текстов характерно обилие экспрессивных средств, по этому параметру они сопоставимы с текстами разговорно-бытового (устная речь всегда имеет повышенный эмоциональный фон) и художественно-беллетристического стиля.

Стремлением к экспрессивности, к новизне выражения обусловлено привлечение слов и выражений из различных пластов русского словаря: в современной публицистике нет запрета на совмещение единиц высокой книжной лексики (гордыня, смятение, личина, неофит, плеяда, вожделение, коллизия, восславить, превозмочь, востребовать, низвергнуть, недосягаемый, немощный, неизмеримо) и разговорных, сниженных, жаргонных и даже просторечных слов и выражений (оборонка, социалка, шумиха, показуха, кайф, бабки, зелёные, клюнуть, наезжать, ан нет, как ни верти). Экспрессивность достигается не только за счет собственно языковых средств. На ее проявление влияют также композиционные формы и приемы: заголовки, цитаты, соотношение повествования, описания и рассуждения.

Однако в публицистическом стиле неразрывно присутствует диалектическая противоположность экспрессии – стандарт.

Системное описание принципа чередования экспрессии и стандарта дано В.Г. Костомаровым в книге «Русский язык на газетной полосе. Некоторые особенности современной газетной публицистики» (1971). Отличительными чертами стандарта выступают воспроизводимость, однозначная семантика и нейтрально-нормативная окраска. Стандарт репрезентируют немаркированные языковые единицы, которые воспринимаются в прямом значении, существуют в готовой форме. Помимо официальных обозначений учреждений, организаций, должностей, это устойчивые и клишированные выражения, журналистские штампы и т.д.

Экспрессия представлена элементами, маркированными авторским отношением к содержанию высказывания, авторской оценкой. Однако поскольку язык является динамической, развивающейся системой, то постоянно используемые экспрессивные единицы постепенно перемещаются в разряд стандартных средств.  

На этот процесс влияют и экстралингвистические факторы: СМИ вынуждены непрерывно возобновлять свои материалы, и происходит это в неизменном темпе. Кроме того, на стандартизацию СМИ влияет устойчивый тематический ряд (визиты официальных лиц, сессии законодательных органов, боевые действия в горячих точках, спорт, мода, массовая культура). В итоге любая экспрессивная единица начинает тиражироваться и самим автором, и его коллегами и, очень быстро стираясь, превращается в очередной штамп: огнеборцы, винтокрылая машина, цивилизованный (способ борьбы, принятия решений), цивилизованная нация (общество, государство). Штампами от неумеренного употребления могут стать даже образы и цитаты из классических произведений.

На уровне грамматики для публицистических текстов характерно:

• употребление формы ед. числа в значении ‘класс предметов’: для художников зритель всегда друг, мужчину надо восхищать;

• актуализация глаголов в форме несов. вида наст. времени – «Praesens historicum» (настоящего исторического времени): На двадцатой минуте гол забивает Радулов;

• часто встречаются парцеллированные синтаксические конструкции: Ответов на вопросы, которые выявляли бы траекторию нашего движения, ни власть, ни политологи, ни население не знают. Или боятся сказать. («Аиф». 2012); Я влюбляюсь в талантливых. Вот и все. Хоть тресни («КП». 2005).

На лексическом уровне публицисты стремятся избегать повторов, что приводит к востребованности практически всех членов любого синонимического ряда. В публицистических текстах весьма ощутимы тенденции к расширению и обобщению значения слова, актуальна метафоризация, то есть переосмысление слова (духовность, прорыв, подвижка). Здесь широко используется перифрастическая лексика типа блюститель закона, страж порядка, служитель Фемиды, крестный отец, белые воротнички, офисный планктон, сетевые хомячки и т.д.

Современные массмедиа нередко подчеркивают документальность своих материалов и объективность выражаемой позиции. Это достигается широким включением терминов и специальной лексики: В последнее время телефонное пиратство, или, как говорят специалисты, несанкционированное подключение, приняло такие масштабы… («АиФ». 2000). Частотность подобных единиц зависит и от жанровой специфики текста: в аналитико-обобщающих жанрах их количество единиц больше. Вместе с тем исследователи говорят и о «детерминологизации» терминологии, ее «обрастании коннотациями» в текстах публицистического стиля, например: На таких встречах страна выступает в ограниченном формате («Вести». 1998); И. Клебанов заявил, что формат контракта по подъему подлодки может быть полностью изменен («Время». 2001).

Следует отметить и такую стилевую черту, как широкое и не всегда оправданное использование иноязычной лексики (преимущественно англицизмов). Лингвисты не раз отмечали, что тексты СМИ не только отражают речевую практику многих социальных слоев общества, но и формируют ее. Печатные, эфирные и электронные СМИ стали основным проводником заимствованных слов в языковой обиход россиян: имиджмейкер, экспат, гаджет, девайс. Иногда заимствования могут передаваться в латинской графике (в молодежных изданиях таким образом в текст включаются и иноязычные жаргонизмы). Вместе с тем наблюдаемый сегодня «вал» англицизмов в медийном дискурсе далеко не всегда обоснован с когнитивной или коммуникативной точки зрения. В целом заимствования нередко ведут к коммуникативным сбоям, неудачам: Если этитарная часть московской оперной публики еще грезит новыми постановочными «измами», то основной электорат оперы все же предпочитает «костюмный театр» («АиФ». 2001).

Особенности используемых жанров и словаря во многом определяются характером тематической специализации того или иного средства массовой информации.

Распространенным явлением в современных российских СМИ, к сожалению, становится речевая агрессия. Ее нельзя называть стилеобразующей чертой, но в последние два десятилетия в медиапространстве стали допустимы такие выражения, которые прежде вообще не были публичными.

Речевая агрессия в СМИ – это средство манипуляции массовым сознанием, формирования негативного отношения к тому или иному явлению или объекту действительности. Однако за публикации, содержащие проявления речевой агрессии, журналисты могут быть привлечены к суду.

Доктор филологических наук М. Горбаневский, председатель правления Гильдии лингвистов-экспертов по документационным и информационным спорам, признал, что около 45% от общего числа спорных текстов печатных, эфирных и электронных СМИ поступили в гильдию для анализа в связи с судебными разбирательствами по поводу защиты чести и достоинства. «Если анализировать наши экспертные работы за 2010 г., то придется с сожалением признать, что примерно в 60% случаев претензии к журналистам были оправданны. Причем это те случаи, в которых для нас как экспертов было совершенно ясно, что налицо унижение чести и достоинства людей, разжигание ненависти и оскорбление. <…>] Но я не устаю повторять, что русский язык – великий, могучий, правдивый и свободный. Можно писать хлестко и при этом не переходить незримую для общественности грань, за которой наступает ответственность по закону» («Новая газета». 2011. № 16).

Итак, публицистический стиль предполагает передачу актуальной информации, неразрывно связанную с ее заинтересованной и выразительной интерпретацией. Публицистика нацелена на максимально эффективное воздействие, но при этом она должна оставаться в рамках этики, не только отражая «языковой вкус эпохи», но во многом и формируя его.

4. Современная социокультурная ситуация в России

Понятие «социокультурная ситуация» подразумевает состояние и формы культуры на том или ином этапе развития общества. Оно взаимосвязано с понятием «языковая ситуация», то есть ‘конкретный тип взаимодействия языков и разных форм их существования в общественной жизни в определенный период времени’.

Простейший случай языковой ситуации – состояние языка, определяемое:

• социальными условиями его функционирования;

• сферами и средой его употребления;

• формами его существования.

На формирование и изменение языковой ситуации влияют также экстралингвистические факторы: изменение государственного строя, социальная политика, экономические преобразования и т.д.

На первый взгляд настоящее и будущее современного русского языка не внушает опасений. Конституция 1993 г. закрепила за русским языком статус государственного языка на всей территории Российской Федерации. По данным переписи населения РФ 2002 г., на русском языке в той или иной степени говорят 98% граждан нашей страны и для 80% россиян он является родным.

Вместе с тем в последние десятилетия не утихает тревога лингвистов, деятелей культуры, политиков, социологов за состояние русского языка. Ее отражением стал ряд серьезных публикаций: материалы дискуссии «О состоянии русского языка» в журнале «Русская речь» (№ 2–6 за 1992 г.); вышедший в свет в Оренбурге сборник статей «Культурно-речевая ситуация в современной России» (2000); тематический номер журнала «Отечественные записки» (№ 2 за 2005 г. URL: http://magazines.russ.ru/oz/2005/2/), а также разрозненные статьи публицистов и общественных деятелей в печатных и электронных СМИ.

Прошедшая в 1992 г. дискуссия дала толчок для создания коллективом крупнейших отечественных лингвистов фундаментальной монографии «Русский язык конца XX столетия» (1996). В ней выделены наиболее значимые факторы, которые влияют на состояние русского языка постсоветского периода:

• с конца 1980-х гг. резко расширяется состав участников массовой и коллективной коммуникации, возможность выступать публично получили люди с разным (почти полярным) уровнем речевой культуры;

• в СМИ ослабляются, а затем исчезают цензура и автоцензура, которые до этого в значительной степени определяли особенности и характер речевого поведения;

• возрастает личностное начало в российском обществе, а затем в речи. Прежняя безликость и безадресность сменяется личной речью и конкретным адресатом. Возрастает диалогичность устной и письменной коммуникации (поскольку умение вести диалог и сотрудничать становится важнейшей характеристикой личности как социального феномена);

• все более расширяется сфера спонтанного общения, захватывая публичное выступление, которое традиционно было хорошо подготовленным и почти всегда записанным заранее;

• меняются параметры массовой коммуникации: возникает возможность непосредственного обращения к слушающим и моментальной обратной связи;

• возникает множество жанров устной публичной речи в сфере массовой коммуникации, публичной становится ситуация доверительного общения;

• появляется стремление выработать новые средства выражения и особенно новые формы образности, а также новые средства апелляции к незнакомым лицам.

Как видим, причины активно развивающихся языковых процессов оказались внеязыковыми. В 2000-е гг. все названные факторы продолжали действовать. Одновременно социологи отмечают рост в российском обществе агрессии, грубости, девиантного поведения. Интернет-коммуникация, круг участников которой стремительно расширяется, создала возможность анонимного выплеска агрессии.

Все это способствовало увеличению в речевой коммуникации доли оценочной лексики (хотя, по мнению известного языковеда А. Вежбицкой, она в русской лингвокультуре и так высока). Лингвисты фиксируют возникновение новых фактов внутриязыковой оценочной антонимии: одна и та же лексема диаметрально противоположно воспринимается носителями разных идеологических установок (демократия, стабильность и т.п.).

В русской речи резко выросло число жаргонизмов, в том числе пришедших из криминальной подсистемы жаргона, частыми стали случаи вульгарного и нецензурного словоупотребления. Современные россияне нередко игнорируют речевой этикет – выработанные национальной культурой и закрепленные в устойчивых речевых формулах правила поведения, обязательные для каждого. «Взрывом сальностей и хамства» назвал это А.И. Солженицын.

Иными словами, расшатались внутренние запреты, которые определяют не только поведенческую культуру в целом, но и ее важную составляющую – «языковой выбор». Лингвисты подчеркивают, что современное «либеральное» отношение к подобным языковым изменениям – часть сознательно формируемой тенденции, которая отражает социальное развитие России в целом.

С каждым днем множатся неудобопроизносимые (на фоносемантическом и лексическом уровне) названия новых фирм, марок и обозначений товаров. В современном медийном и рекламном дискурсе расцветает сомнительное речетворчество. Иными словами, идет утрата знаковой целесообразности и эстетического вкуса в наименованиях.

По данным журнала «Русская речь» (2012. № 3), в текстах рекламных объявлений и объявлений о вакансиях фигурируют такие названия новых профессий, как пиццайола, сушист, рольщик, хаммамщик. На их фоне уже не так странно выглядят номинации консультант-презентант, дворник-координатор.

В переводных слоганах зарубежных брендов нередко нарушаются нормы русского языка: Одежда Savage. Свобода быть собой (лексическая норма: быть самим собой, быть самой собой); Bork. Соковыжиматель, которому нет равных (несмотря на старания переводчиков сохранить гендерные коннотации бренда, лексической нормой является соковыжималка); Шампунь Clear Defense. Нет перхоти, нет выпадения волос (если перед нами императив, то ненормативна падежная форма второго существительного вместо выпадению, если это констатация факта, тогда нарушена главная заповедь рекламы – запрет представлять товар в негативном ключе); Actimel – помощь защите организма (конструкция с Д.п. помощь кому возможная для одушевленного существительного, а для неодушевленного существует нормативная предложно-падежная форма помощь в чем). Столь же частотны и нарушения правил пунктуации: Эльдорадо. Мы знаем как надо; КМББанк. Купи все что хочешь!

На рубеже XX–XXI вв. началось активное обогащение русского словаря. Оно связано прежде всего с иноязычными заимствованиями. Еще акад. Д.С. Лихачев (1906–1999) сетовал: «Мы все чаще прибегаем к словам, не укорененным в традиции культуры, легкомысленно и без видимой надобности заимствованным на стороне». С тех пор лингвисты говорили и писали об этом неоднократно. В качестве объекта профессионального внимания языковедов выступали и «абсолютные ксенизмы» («варваризмы»), не имеющие еще кириллического написания, и заимствования, получившие транслитерацию кириллицей, и обозначающие новое понятие, и являющиеся эквивалентами уже существующих в русском языке номинаций. Общий вывод языковедов: проницаемость лексико-фразеологической системы русского языка увеличилась до критических пределов. Хотя количество россиян, уверенно владеющих иностранным (прежде всего, английским) языком, постоянно увеличивается и развивается общемировая тенденция к интернационализации лексического фонда, А.Д. Шмелев (2005) имел все основания констатировать: «Создается впечатление, что без иностранного словаря понять газетную статью простому обывателю почти невозможно». Это замечание касается не только дискурсивной практики СМИ: тексты научного дискурса также переполнены малоосвоенной заимствованной терминологией.

Лингвисты нередко упрекают отечественных переводчиков в неумении принимать соответствующие языковым нормам решения, в фетишизации английских выражений, из-за которой возникают «неологизмы-самоделки» типа жизненный драйв, люди с драйвом и т.д. Позицию языковедов поддерживают и социолингвисты. Они диагностируют дискомфорт коммуникантов, которые встречаются с сохраняющими лакунарность единицами типа симулятор ‘тренажер’, мерчендайзер ‘товаровед’, монетарная ‘кредитно-денежная’ политика, рекрутинговые ‘кадровые’ агентства.

Вывод сделал М.А. Кронгауз в монографии «Русский язык на грани нервного срыва» (2009): «Новые слова в русском языке заимствованы прежде всего из английского. Это, пожалуй, самый яркий и, наверное, грустный пример того, что мы сейчас не создаем общественные, профессиональные и культурные отношения, а, скорее, заимствуем их вместе с соответствующими словами – то есть живем в условиях трансляции чужой культуры». 

Ликвидация цензуры политической в современных российских СМИ повлекла и исчезновение цензуры языковой. Свобода слова у многих журналистов трансформировалась в свободу речи. Широко известен тот факт, что с 1995 г. в штате общенациональных телевизионных каналов ОРТ и РТВ (сейчас, соответственно, «Первый канал» и «Россия») нет дикторов, которые раньше безупречно владели орфоэпическими нормами и правилами русского литературного языка. Их заменили ведущие, комментаторы, обозреватели. Аналогична кадровая политика и радийных каналов. Она отразилась на качестве вербальной коммуникации: в эфире (и не только прямом) допускаются многочисленные речевые ошибки и низкопрофессиональная небрежность, неряшливость речи. Впрочем, у ряда ученых (Е.А. Земская, А.Д. Шмелев) есть и противоположное мнение: уровень речевой культуры отечественных политиков и журналистов остается прежним – просто в советскую эпоху составить о нем адекватное представление было трудно (или даже невозможно), поскольку спонтанной публичной коммуникации почти не было, а газеты и журналы в штате имели корректоров.