В русском молодежном жаргоне функционирует масса иноязычных заимствований, прежде всего из английского языка, что объясняется его широким изучением не только в школе, но уже и в некоторых дошкольных учреждениях.
Молодежный жаргон очень нестабилен во времени: так, понятие «девушка» с середины 1970-х до середины 1990-х гг. выражали единицы герла ® чувиха ® чикса ® тёлка.
До недавнего времени считалось, что жаргон деклассированных элементов (криминальных структур) распадается, доживает последние дни, как и порождающая его преступность, которая исчезнет в коммунистическом обществе. Однако с 1990-х гг. наблюдается экспансия подобных слов в речи людей самых разных социальных слоев, вероятно, в связи с беспрецедентной криминализацией российской действительности в постперестроечный период.
В российских СМИ, в публицистике единицы криминального жаргона стали не только допустимыми, но престижными. Трудно найти читателя, который бы ни разу не встретил в прессе слов беспредел, наезд, наезжать, забить стрелку, босс, авторитет, отморозок, греть зону, общак, ходка, шмон, стучать, поставить на счётчик, замочить, разборки, кидалово, разводить, попасть на деньги (на бабки) и т.д.
Итак, в целом этот жаргон расширяет коммуникативную сферу (в противовес исконной замкнутости), растворяясь в молодежном жаргоне, в просторечье и даже в публичной речи. Исследователи единодушно утверждают, что никогда прежде общий жаргон не испытывал такого влияния «языка тюремных стен и лагерных ворот». Вместе с тем, несмотря на популярность элементов этого жаргона в современном российском узусе, владение им как целостной системой характерно для узких социальных групп.
Французский социолог и криминолог Габриель Тард (1843–1904) в конце XIX в. определил понятийный круг жаргона: «Этот язык состоит из собрания крепких и грязных метафор, вращающихся около монеты, вина, баб и прочих мерзостей». Современные исследователи добавляют: широко поименована и предметная сфера самой противозаконной деятельности.
По некоторым подсчетам, до 70% этих слов несут на себе не только яркую стилевую окраску, но и негативные коннотации. Здесь исключительно сильно отрицание, противостояние всем ценностям и «вольной жизни», и тюрьмы.
Как и молодежный, криминальный жаргон имеет полевую структуру и распадается на отдельные подсистемы:
общеуголовный;
тюремный;
жаргон отдельных профессий (валютчиков, карманников, шулеров, воров, антикварщиков, фармазонщиков и т.д.).
Интересно, что здесь тоже есть иноязычные заимствования: из немецкого языка пришли фраер ‘жертва вора’, хаза ‘квартира’, абвер ‘оперативная часть ИТК’; из польского – капать ‘доносить’, блат ‘укрыватель краденого’; из украинского – канать ‘бежать’; из итальянского – амба ‘конец’ .
Вновь, как и в молодежном жаргоне, в криминальном функционирует масса нетривиально переосмысленных слов литературного языка. Например: карусель ‘церковь’, тина ‘плохие взаимоотношения’, канать на хвосте ‘следить за кем-либо’, щупать ноги ‘готовиться к побегу’. Нередко подобные семантические переносы возникают благодаря созвучию двух единиц: чайковский ‘чай’, белинский ‘белый хлеб’, чернышевский ‘черный хлеб’. В последних примерах обыгрываются имена собственные. В жаргоне они могут использоваться и при деаббревиации (расшифровке уже существующей аббревиатуры): софья васильевна ® [СВ] ® ‘Советская власть’, галина борисовна ® [ГБ ] ® ‘Государственная безопасность’.
Криминальный жаргон практически не содержит наименований собственно объектов фауны и флоры, все подобные лексемы имеют метафорическое значение. Семантический сдвиг демонстрируют примеры: бугай ‘кошелек’, медведь ‘сейф’, мартышка, обезьяна ‘зеркало’, кобель ‘самовар’, конь ‘трамвай’, белуга ‘портсигар’, баран ‘денежная взятка низшим чинам тюрьмы за пронос в тюрьму запрещенных вещей’.
В.И. Даль впервые приводит в своем словаре выражения ботать по фене, куликать по-свойски. Он считал, что «блатная музыка» была разработана по преимуществу столичными мазуриками, ворами и карманниками. Однако большинство лингвистов предполагают, что одним из предшественников современного криминального жаргона является знаменитый тайный язык офеней – бродячих торговцев XIX в. Материалы по офенскому наречию публиковались в России уже в 1820, 1822, 1828, 1847, 1850 и 1857 гг. Приведем ряд примеров: Босвы лухту бряете, а масам не биряете (сами кашу едите, а нам не даете); Ердаем в курёху мерковать (едем в деревню ночевать); Ряха не ласа, про вшитошных мияшит (хата не мала, для всех хватит). Очевидная «закрытость» информации настолько высока, что следует предположить, что офени были связаны с криминальным миром старой России.
Подобно языку офеней современный жаргон деклассированных элементов выполняет криптофункцию (функцию сокрытия информации). Такая потребность возникает у социальных групп, которые сознательно стремятся изолировать себя от других частей общества. В «Толковом словаре уголовных жаргонов» (1992) авторы писали: «Жаргон – прежде всего оружие против не знающих его. По нашему мнению, это знание позволит своевременно узнать истину, почувствовать опасность или же просто иметь более объективное представление о человеке, с которым вас свела судьба». Жаргон, кроме того, еще и маркирует принадлежность к данной группе, следовательно, связан и с парольной функцией. Отсюда вытекает довольно значительная изменчивость, подвижность жаргонизмов: ведь как только данные слова и фразеологизмы становятся известными, названные функции они выполнять не могут. Жаргон считают нестабильной речью: он не передается, в отличие от литературной нормы, по наследству из поколения в поколение.
В заключение надо отметить, что в настоящее время отношение к жаргону в обществе меняется: коллективом носителей литературного языка он осознается не как чуждая языковая подсистема (что было характерно для общественно-языкового сознания в 1950–1960 гг.), а как источник сугубо выразительных экспрессивных слов и оборотов. Конечно, нельзя говорить о полном переходе интеллигентов на жаргон, но каноны речевой этики в российской лингвокультуре, бесспорно, пересмотрены. В живом общении представителей разных возрастных и социальных слоев российского общества больше нет однозначного запрета на использование жаргонной лексики, а также некоторых особенностей фонетики и морфологии. И все-таки можно понять удивление проф. М.А. Кронгауза (2005), который встретил в заявлении российского МИДа словосочетание акт террористического беспредела, содержащее «криминальный жаргонизм».
Само понятие «литературный язык», то есть форма исторического существования национального языка, принимаемая его носителями за образцовую, долгое время вызывало споры у лингвистов. Кроме того, до сих пор в национальных научных традициях существуют свои терминообозначения этой подсистемы: в Чехии ее называют «письменный язык», в Польше – «культурный язык», в Англии и США – «стандартный язык», во Франции – «общий язык», в Германии – «высший язык». Принятый в русском языкознании термин своей внутренней формой провоцирует смешение «литературного языка» и «языка художественной литературы». Однако это понятия с несовместимым объемом.
За отсутствием удовлетворяющей лингвистов строгой дефиниции приведем рабочее определение, с которым соглашаются многие отечественные языковеды: литературный язык – это исторически сложившаяся высшая форма национального языка, обработанная мастерами и упорядоченная (нормированная, кодифицированная) учеными.
Литературные языки мира делятся на два типа – донациональные и национальные. Донациональные литературные языки различных народов основаны на рукописной традиции. Создание (или усвоение) знаков письма – очень важная веха в развитии цивилизации, поскольку после этого изменяется удельный вес языка и других форм культуры (а язык, как известно, и является средством связи между всеми формами культуры). Антропологи приравнивают значение для человечества письменности к значению изобретения колеса или овладения огнем. Уже рукописный текст снимает ограничения на коммуникацию во времени и пространстве.
Среди донациональных литературных языков выделяют:
древние: древнеегипетский – хронологически это самый ранний из всех известных науке литературных языков мира;
классические: древнегреческий, латынь, санскрит, древнекитайский;
новые: древнеармянский, древнегрузинский, церковнославянский (старославянский).
Церковнославянский (старославянский) язык – международный литературный язык славян – неразрывно связан с именами «первоучителей славянских» братьев Кирилла (ок. 827–869) (светское имя – Константин Философ) и Мефодия (ок. 815–885) (его светское имя неизвестно). Младший брат учился у выдающихся византийских ученых – Льва Грамматика и будущего патриарха Фотия. По просьбе моравского кн. Ростислава Кирилл и Мефодий в 863–866 гг. были посланы со специальной миссией в Великую Моравию для перевода на славянский язык греческой (православной) христианской литературы. Вскоре после смерти оба брата были канонизированы с формулировкой «святые равноапостольные», которая указывает их роль в просвещении славянских народов. Церковнославянский стал одним из апостольских (профетических, пророческих, посланнических) языков, на которых записано учение. Иногда его называют также святоотеческим языком славянского мира – Pax Slavica.
На Руси церковнославянская рукописная традиция стала развиваться после принятия в 988 г. христианства. Уже в XI–XII вв. сформировалась диглоссия – в обществе функционировали два языка. Древнерусский язык не имел ни нормы, ни орфографии, церковнославянский был литературным языком в полном смысле слова: он был нормирован и ему обучали.
Церковнославянский язык трактовался грамотными людьми как язык сакральный, как выражение божественной правды, русский же язык считался языком обыденным, профанным, и его исключительное употребление грозило человеку впадением в ересь. На подобное восприятие церковнославянского языка оказали влияние монахи – ядро грамотного населения. Как пишет Н.Г. Брагина (2007), в Древней Руси греческий считался более «грешным» языком, поскольку некогда принадлежал язычникам, создатели же церковнославянского Кирилл и Мефодий – святые. Отношение к языку как к величайшей ценности позже унаследовал литературный русский язык.
Письмо с момента возникновения обслуживает наиболее важные стороны культурного процесса, ядро цивилизации, то есть сакральные и юридические сферы. Таким образом, на Руси возникла уникальная социокультурная ситуация: церковь пользовалась церковнославянским, а юрисдикция – древнерусским языком. Примером служит Русская Правда (XI в.), написанная в Новгороде при Ярославе Владимировиче. Уже в ней употреблены русские юридические термины: потокъ ‘заточение, ссылка’, головьник ‘убийца’, головьничьство ‘убийство’, задьница ‘наследство’, добытъкъ ‘имущество’, послухъ ‘свидетель’, вира ‘штраф за убийство свободного человека’ и т.д.
По мнению акад. В.В. Виноградова (1894–1969), в дальнейшем русский язык (как и прочие этнические языки славян) развивался по образцу церковнославянского, который служил ему моделью. Эта точка зрения получила широкое распространение в славистике, ее отражают работы Н.С. Тубецкого, Р. Пиккио, П.М. Бицилли, Н.И. Толстого, А. Достала, Й. Курца и др. Однако высокая оценка роли церковнославянского языка в формировании литературного русского языка не является общепринятой.
Поскольку церковнославянский язык – это конструкт, он оставался мало подверженным изменениям. А живые языки славянских народов, естественно, развивались, значительно изменяясь. В них происходила перестройка фонетической системы и грамматики. Церковнославянский становился всё более далеким и непонятным, а кроме того, разрушалась диглоссия. Церковнославянский стал применяться к таким темам и предметам, которые в предшествующей традиции описывались бы просторечием или деловым языком.
В Московском государстве появляется много переводной литературы, прежде всего с латыни. К концу XVII в. (после польской интервенции) образованные столичные дворяне знали польский язык, а приказные дьяки владели, кроме того, французским и английским. Всё это способствовало росту этнического самосознания.
В результате в России уже к Петровской эпохе начал складываться национальный литературный язык, и процесс этот шел параллельно с формированием русских как нации. Петр I Алексеевич Романов (1672–1725) выдвинул задачу строительства новой России, новой русской культуры, нового литературного языка как принципиальный момент европеизации страны. Одновременно для верхушки общества постепенно становится обычным (вплоть до середины XIX в.) французский язык, немецкий превращается в основной язык науки, а за церковнославянским остаются узкие культовые функции.
Национальный литературный язык складывается уже на основе печатной традиции. Она начинает активно развиваться именно в Петровскую эпоху: с 1703 г. выходит первая русская газета, а 29 января 1710 г. Петр I утвердил гражданский печатный шрифт. Церковнославянская графика переставала быть нормой, этим снимался семиотический покров Св. Писания. Формирующийся литературный язык начал сближаться с живой разговорной речью, испытывавшей украинско-латинско-польское влияние.
Хронологические рамки понятия «литературный язык» размыты, и его границы ученые соотносят с творчеством классиков национальной литературы. Так, принято считать, что итальянский литературный язык сложился в XIII–XIV вв. в произведениях Данте Алигьери (1265–1321), Франческо Петрарки (1304–1374), Джованни Боккаччо (1313–1375); французский – в XVII в. в произведениях Пьера Корнеля (1606–1684), Жана-Батиста Мольера (Поклена) (1622–1673), Жана Расина (1639–1699).
Столь ранние сроки формирования национальных литературных языков лингвисты объясняют в том числе и следующим обстоятельством. Для большинства народов Европы (включая такие славянские этносы, как поляки и чехи) роль донационального литературного языка играла латынь. Несмотря на генетическую общность с языками романской группы, латынь была надэтническим языком, которым пользовались и далеко от романского мира. Развитие самосознания наций потребовало коммуникации на своем языке. Во Франции уже ордонансом Франциска I Валуа (1494–1547) предписывалось употребление французского языка вместо латыни в судопроизводстве и административном делопроизводстве.
В Европе ученые начали создавать грамматики национальных языков. Наконец, в 1635 г. была основана Французская академия, которая впервые должна была составить нормативный словарь французского языка.
Лингвистическая рефлексия западных славян развилась раньше, чем у восточных, из-за необходимости самосохранения этноса в условиях потери государственной самостоятельности и письменной традиции на латыни или немецком языке. У восточных и южных славян осознание церковнославянского и собственного этнического языка как разных языков возникло позже: в Белоруссии и на Украине – в сер. XVII в., в Московской Руси – в конце XVII в., в Сербии и Болгарии, где церковнославянский язык был более «органичным» для культуры, – только во 2-й половине XVIII в.
В результате первая оригинальная русская грамматика была создана в 1751–1755 гг. и через два года издана М.В. Ломоносовым (1711–1765) . Его интерес к русскому языку, истории его развития, его стилям и нормам был постоянным. Кроме грамматики, первым русским академиком написан целый ряд великолепных филологических работ: «Письма о правилах российского стихотворства» (1739), «Риторика» (1748), «Предисловие о пользе книг церковных и российском языке» (1758).
В 1-й половине XX в. проблемы нормативности не входили в сферу интересов отечественной лингвистики, которая занималась «объективным описанием» языка. Вместе с тем появлялись посвященные языковой норме работы Д.Н. Ушакова, Л.В. Щербы, С.П. Обнорского, В.В. Виноградова, Ф.П. Филина, С.И. Ожегова, Р.И. Аванесова и др.
В целом к 1960-м гг. отечественные ученые приняли основные положения теории нормы, развиваемой во многом представителями Пражского лингвистического кружка:
1. Норма – социально одобряемое правило.
2. Норма как универсальный феномен присуща любым языковым коллективам, следовательно, при ее квалификации следует учитывать форму национального языка.
3. Функциональная структура национального языка представляет собой иерархию всех форм его существования, и ключевая оппозиция в ней – это противопоставление его литературной и нелитературных подсистем. Между ними существуют пограничные зоны, где происходит взаимопроникновение норм.
4. Письменная форма литературного языка обеспечивает бόльшую стабильность, обязательность и престижность его норм. Они сознательно культивируются, то есть являются предметом обучения.
5. Языковая норма – это социально-историческая категория, она складывается и развивается, изменяясь, в борьбе двух противоположностей – языковой традиции и языкового употребления. В результате норме свойственна «гибкая стабильность» (В. Матезиус). Изменения нормы диктуются как лингвистическими, так и экстралингвистическими факторами.
Разрабатывая положения Пражского кружка, Е.Н. Ширяев в статьях 1990-х гг. доказал, что по отношению к норме действуют оппозиции:
консерватизм / динамизм;
безвариантность / вариантность;
всеобщность / локальность
В последнее десятилетие лингвисты добавили еще два противопоставленных аспекта:
объективность / оценочность;
единство / дифференцированность.
Идеальной можно считать норму, которую описывают левые члены оппозиций. В сознании говорящих норма обладает особыми качествами правильности и общеобязательности.
В 1-й половине XX в. проблемы нормативности не входили в сферу интересов отечественной лингвистики, которая занималась «объективным описанием» языка. Вместе с тем появлялись посвященные языковой норме работы Д.Н. Ушакова, Л.В. Щербы, С.П. Обнорского, В.В. Виноградова, Ф.П. Филина, С.И. Ожегова, Р.И. Аванесова и др.
В целом к 1960-м гг. отечественные ученые приняли основные положения теории нормы, развиваемой во многом представителями Пражского лингвистического кружка:
1. Норма – социально одобряемое правило.
2. Норма как универсальный феномен присуща любым языковым коллективам, следовательно, при ее квалификации следует учитывать форму национального языка.
3. Функциональная структура национального языка представляет собой иерархию всех форм его существования, и ключевая оппозиция в ней – это противопоставление его литературной и нелитературных подсистем. Между ними существуют пограничные зоны, где происходит взаимопроникновение норм.
4. Письменная форма литературного языка обеспечивает бόльшую стабильность, обязательность и престижность его норм. Они сознательно культивируются, то есть являются предметом обучения.
5. Языковая норма – это социально-историческая категория, она складывается и развивается, изменяясь, в борьбе двух противоположностей – языковой традиции и языкового употребления. В результате норме свойственна «гибкая стабильность» (В. Матезиус). Изменения нормы диктуются как лингвистическими, так и экстралингвистическими факторами.
Разрабатывая положения Пражского кружка, Е.Н. Ширяев в статьях 1990-х гг. доказал, что по отношению к норме действуют оппозиции:
консерватизм / динамизм;
безвариантность / вариантность;
всеобщность / локальность
В последнее десятилетие лингвисты добавили еще два противопоставленных аспекта:
объективность / оценочность;
единство / дифференцированность.
Идеальной можно считать норму, которую описывают левые члены оппозиций. В сознании говорящих норма обладает особыми качествами правильности и общеобязательности.