Материал: Пронина

97

ли просто невозможны. Действительность и мощь рационалисти­ческого мышления реализовывалась в процессе убеждения воз­можно более широкого круга людей в достоверности выводов и правоте требований гениев человечества. Новая парадигма мыш­ления становилась общим достоянием благодаря поразительной эффективности соответствовавшего ей особого типа текста, кото­рый вполне обоснованно можно определить как текст убеждаю­щий. Вот как описывает А.И. Герцен впечатления, вызванные «Философическим письмом» П.Я. Чаадаева (1794—1856), опубли­кованным журналом «Телескоп» в 1836 г.:

«Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь; тонуло ли что и возвещало свою гибель, был ли это сигнал, зов на помощь, весть об утре, или о том, что его не будет, — все равно надо было проснуться... "Письмо" Чаадаева потрясло всю мыслящую Рос-сию... Я раза два останавливался, чтобы отдохнуть и дать улечься мыслям и чувствам, и потом снова читал и читал... Потом я пере­читывал "Письмо" Витбергу, потом Скворцову, молодому учите­лю вятской гимназии, потом опять себе. Весьма вероятно, что то же самое происходило в разных губерниях и уездных городах, в столицах и господских домах. Каждый чувствовал гнет, у каждого было что-то на сердце, и все-таки все молчали; наконец, пришел человек, который по-своему сказал что... на минуту все, даже сонные и забитые, отпрянули, испугавшись зловещего голоса. Все были изумлены, большинство оскорблено, человек десять громко и горячо рукоплескали автору»⁶.

И с этим ничего уже нельзя было поделать. За крамольную публикацию журнал «Телескоп» был немедленно закрыт, а автор объявлен сумасшедшим. Но состояние сознания «всей мыслящей России» все равно стало иным. Развитие общественной мысли изменило свое течение, ибо человеческое сознание уже тем отли­чается от машины, что заднего хода не имеет.

В описании А.Й. Герцена (1812—1870), который сам вошел в историю отечественной журналистики как выдающийся мастер революционной пропаганды, бросается в глаза ключевая фраза: «Каждый чувствовал гнет, у каждого было что-то на сердце, и все-таки все молчали; наконец, пришел человек, который по-своему сказал что...». Здесь речь идет уже не о толпе, не о че­ловеке, вовлекаемом в пралогическую стихию коллективного бес­сознательного, а об аудитории, о людях, каждый из которых по-особенному переживает всеобщую беду, но смутные предпо­ложения которых становятся осознанными убеждениями именно под влиянием авторитетной доктрины, вызывающей самые раз-

⁶ Герцен А. Былое и думы. М., 1958. С. 445—446.

98

нообразные индивидуальные реакции — от изумления и оскорб­ленное™ до восхищения и активной поддержки. Вместе с тем видно, как люди стараются удостовериться в правоте доктрины: вдумчиво изучают, перечитывают, обсуждают с товарищами, сво­дя личные впечатления в мнение коллективное, общее, обще­ственное. Психология восприятия убеждающего текста как раз и состоит в осмыслении собственного переживания объективной жизненной ситуации под интегралом идеальной модели мироуст­ройства или программы на перспективу. Так происходит (или не происходит) подстройка жизненных планов индивида к коллек­тивному проекту (в терминологии Лифтона—Ольсона) поступате­льного развития общества, подстройка вплоть до формирования личных паттернов поведения. Это — сопоставление идеального с идеальным, можно сказать, чистая работа сознания. Но заверша­ется она становлением несгибаемых убеждений, массовыми дви­жениями, кровавыми революциями, демократическими конститу­циями и появлением все новых доктрин переустройства мира. И всякая авторитетная доктрина, выносимая на публичное обо­зрение, как бы предлагается всем и каждому в качестве «большой посылки» универсального силлогизма, под которую как «малую посылку» можно подвести собственные впечатления, чтобы соот­ветствовать общему мнению, принимаемому всеми за несомнен­ную истину. Логика убеждения превращается в логику убеждений (внутреннюю структуру мышления).

Казалось бы, процесс восприятия убеждающего текста цели­ком остается в светлом поле сознания. Но в том же описании А.И. Герцена не менее резко бросаются в глаза гиперэмоциональ­ные образы потрясенного воображения, которые характеризуют осмысление авторитетной доктрины как коллективное «АГА-переживание», представляя собой специфические психосоциаль­ные эффекты творчества-в-процессе-коммуницирования: «это был выстрел, раздавшийся в темную ночь; ...весть об утре, или о том, что его не будет... <...> ...на минуту все, даже сонные и за­битые, отпрянули, испугавшись зловещего голоса». Это лишний раз подтверждает, что психика не сводима к сознанию, а созна­ние не работает изолированно от психики.

Но если «АГА-переживание», согласно одной ветви психоло­гии, — это вспышка в сознании нового целостного образа, а со­гласно другой, момент перехода содержаний бессознательного че­рез порог осознания, то более всего интересно, каким образом в едином тексте соединяется аналитический подход к актуальным проблемам и архаические паттерны мышления, общения и пове­дения.

99

Предварительный ответ может дать структура религиозной проповеди как жанра, в котором формируются сразу две идеи: опорная, то есть излагающая богоустановленные нормы отноше­ния к миру, и рабочая, то есть рекомендующая оптимальный спо­соб действия в реальных обстоятельствах мирской жизни. Фунда­ментальная роль опорной идеи очевидна. Это — абсолютная точ­ка самооценки и универсальный критерий истины. Но откуда эта абсолютность и этот универсализм? Только из того вероучения, которое, осмыслив и упорядочив мистическую практику обще­ства, само смогло стать существенной частью ментальности наро­да. Как установил еще Дж. Фрэзер, символы и ритуалы даже бо­гословски очищенных религий несут в себе след изначальных фольклорных образов и магических обрядов⁷, то есть сохраняют непосредственный контакт с коллективным бессознательным, пусть даже это контакт противодействия. Получается, что опор­ная идея словно бы прокалывает препону между индивидуальным сознанием и коллективным бессознательным и умопостигаемая рабочая идея вступает в прямое соприкосновение с неизреченны­ми архетипами психики. Это импульс особого рода психической деятельности, в которой уже не сливаются, но еще достаточно жестко сопряжены логика и страсть, мысль и воля и которая объ­ективно проявляется как феномен убежденного поведения.

В религиозных убеждениях вообще чрезвычайно сильна по­веденческая компонента. «Что пользы, братья мои, если кто го­ворит, что он имеет веру, а дел не имеет? может ли эта вера спасти его?» — задается вопросом апостол и в размышлении приходит к выводу: «Вера, если не имеет дел, мертва сама по себе», — а затем формулирует знаменитый постулат: «Вера без дел мертва есть» (Иак. 2,14—20). Но изначально — знание. «Луч­ше бы им не познать пути правды, нежели познавши возвратить­ся назад» (2 Петр. 2,21). И если знание передано, человек не мо­жет уклониться ни от осознанного выбора, ни от личной ответ­ственности за свой выбор: «Если бы Я не пришел и не говорил, то не имели бы греха; а теперь не имеют извинения во грехе своем» (Иоан. 15,22).

Можно говорить об универсальной модели убеждающего тек­ста, по которой могут быть выстроены и религиозная проповедь, и рекламный проспект, и газетная статья, и любое другое произ­ведение творчества-в-процессе-коммуницирования. Психологиче­ский механизм убежденного поведения весьма пластичен. Он способен включать в себя не только догмы религии, но и аксио­мы науки, и утопии идеологии, и лозунги политики, и магиче-

⁷ См.: Фрэзер Дж. Фольклор в Ветхом завете. М., 1985.

100

ские обряды. В этом плане всякое мировоззренческое знание тем и сильно, что является фиксацией коллективного бессознатель­ного на том уровне и в тех формах, которые доступны человеку данного времени. И конкретная доктрина срабатывает как опор­ная идея, если сама опирается на некий непререкаемый автори­тет и открывает перспективу личного спасения и вящего торжест­ва справедливости. До тех пор, пока само Учение, значимой ча­стью которого и выступает данная конкретная доктрина, прини­мается человеком за истину. Следовательно, в рационалистиче­ской парадигме убежденное поведение получает настолько твер­дую опору, насколько фундаментальны научные открытия, и на­столько мощный накал, насколько честны демократические идеа­лы. И если научный прогресс пробуксовывает, а демократические принципы оказываются в пренебрежении, то убеждающая комму­никация теряет эффективность. Тогда пропаганда автоматически возвращается к самым грубым верованиям, хватается за эзотери­ческие теории или создает некую квазирелигию. Знаменитый афоризм Вольтера: «Если бы бога не существовало, его следовало бы выдумать» (1769), — характерен уже сам по себе, но приобре­тает роковое звучание при сопоставлении с некоторыми высказы­ваниями конца XX в.: «Труп Ленина, возложенный, словно глав­ная святыня, на алтарь коммунистической идеологии, превратил большевистское сознание в квазирелигиозное. Атеизм, по всему миру распространявшийся как социально безвредный вариант свободы совести, у коммунистов переродился в разновидность го­сударственного трупопоклонничества со своим квазибогословием в виде тотальной пропаганды и своим ритуалом в формах тоталь­ного террора»⁸. Но достаточный ресурс убедительности текста может быть почерпнут только в его логической структуре.

Программирующая сила опорной идеи, строго говоря, не в ней самой, а в той логической процедуре, благодаря которой она соотносится с конкретными жизненными обстоятельствами. Ведь в убеждающем тексте должна быть еще и ^абочая_идея, рекомен­дующая конкретный и практически эффективный способ дейст­вия. И эта рабочая идея должна быть доказана и, главное, доказа­на рационалистически, то есть логически осознанно: в четком сле­довании аргументированных суждений и полной ясности выво­дов. Тут не столько поиск неведомой истины, сколько объясне­ние непонятого, сверка реальности с Учением, обоснование по­ведения и потому, в конечном счете, подтверждение истинности самой опорной идеи. Чем слабее опорная идея, тем более важно логически непротиворечиво, обстоятельно, наглядно доказать

⁸ Зачем он нужен, этот Ленин? // Российские вести. 1997. 17 июня.

101

идею рабочую. Поступательное развитие рационалистической па­радигмы мышления вело к тому, что все более существенное мес­то в убеждающем тексте занимал подробный анализ реальных об­стоятельств дела. Логическая строгость рассуждений автора стала самым сильным средством воздействия на читателя. Но и на этом пути были свои ловушки.

Наука выделяет два непременных качества в любом рассуж­дении: правильность и истинность. Первое означает соответствие законам и правилам формальной логики. Второе — реальной дей­ствительности. «Рассуждение может быть правильным, — пишет крупный современный математик и логик Алонзо Черч, — не­смотря на то, что утверждения, из которых оно построено, лож­ны»⁹. Логическая правильность рабочей идеи может создавать ил­люзию истины и в восприятии читателя, и в замысле автора. Бо­лее того, автор может сознательно подставлять в логически пра­вильные рассуждения лукавые цифры и факты. К примеру, под деловой рубрикой «На контроле — качество молока» публикуется статья «Вот где резервы»¹⁰. Автор подает вопиющие факты разва­ла сельскохозяйственного производства: «на фермах нет ветери-нарно-санитарного порядка»; «кормят коров по одному разу и то­лько соломой»; «доярки прогуливают»; «работники молочного за­вода умело пользуются тем, что в хозяйствах не точно определя­ется жир», — как резервы (?!) повышения качества продуктов жи­вотноводства. Выстраивается логически безукоризненная цепочка суждений, что стоит только устранить эти нелепости, как молоко сразу станет намного лучше. Но чем неопровержимее доказатель­ство по форме, тем дальше мысль, по сути, уходит от истинных причин провального положения дел. И если не зацикливаться на манипулятивной пропаганде, которая, как всякая ложь, амораль­на и даже подсудна, становится ясно, что логическая стройность рассуждений — это квинтэссенция журналистского мастерства и особо коварная ловушка для лучших умов журналистики. Заворо­женный правильностью собственной мысли публицист в упор не видит, насколько противоречивы, подчас абсурдны и, наконец, антиномичны реальные проблемы и события жизни. Он уверен­но, с интеллектуальным изяществом все подводит под готовый ответ. Но это может обернуться не просто пропагандистским провалом, а глубоким творческим кризисом.

Со времен изобретения книгопечатания Иоганном Гутенбер­гом (1399—1468) восприятие убеждающего текста стало процес­сом массовым и публичным в самых существенным моментах.