Материал: Пронина

Кризис рационализма вызвал к жизни не только деловые фи­лософские школы позитивизма. Артур Шопенгауэр (1788—1860) родился на 10 лет раньше О. Конта и его книга «Мир как воля и представление» (1819) на 11 лет опережала основополагающий «Курс позитивной философии». По Шопенгауэру, мир наделен природным влечением к жизни, слепой и неразумной волей. А беспредельный эгоизм самого человека как высшего воплощения «воли к жизни» сдерживается лишь социальной организацией, которая представляет собой систему сбалансированных частных воль. Отсутствие смысла в этом слепом борении воль, напомина­ющем традиционный образ «войны всех против всех», делает страдание неизбежным и неотвратимым. Заостряя мысль, А. Шо­пенгауэр называл мир «наихудшим из возможных», а свою пози­цию — пессимистической.

Это был, возможно, самый жесткий отказ от картезианских надежд на силу разума и честность «общественного договора» и один из самых ярких манифестов иррационализма (от лат. irratio-nalis — неразумный, бессознательный), ставящего во главу угла внерациональные аспекты духовной жизни человека: волю (во­люнтаризм), интуицию (интуитивизм), инстинкт (инстинкта -визм) и т.п., — ограничивая тем самым возможности разумного освоения мира. Строго говоря, прагматизм тоже мог бы считаться ветвью иррационализма, поскольку им отвергалась концепция мирового порядка и абстрактной морали. Любопытно, что обна­руживается даже формальное и содержательное сходство централь­ного понятия интуитивиста А. Бергсона (1859—1941) «длитель-

146

ность» (duree), в котором «акт познания совпадает с актом, по­рождающим действительность», и ключевой категории инстру-центалиста Д. Дьюи «опыт», где главное — непрерывность (conti­nuity), поскольку «познаваемые вещи всегда и везде неотделимы от познающих субъектов». Но (принципиальная разница) для я, Дьюи «функциональная сила» научной категории заключалась ^ее практической полезности, а для А. Бергсона — в освобожде­нии от «утилитарных целей». И если прагматизм просто отказал­ся от анализа внутреннего мира человека, усомнившись, «сущест­вует ли сознание» (Д. Джеймс), то иррационализм, отвергнув со­знание как самообман, все внимание сосредоточил на имманент­ных свойствах психики: инстинктивных порывах, интуитивных |фозрениях, экстатических состояниях души. Эдуард Гартман (4842—1906) опубликовал даже специальное исследование «Фило-&вфия бессознательного» (1869), которое выдержало 12 переиз­даний.

gr Все философы-иррационалисты говорили об антагонизме ин-<)вресов личности и социума. И все они (на этом следует задер­жать внимание) так или иначе отдавали приоритет индивидуаль­ности перед обществом. И не всегда это были пессимистические Цвссуждения о «неотвратимости страдания», «воли к смерти» Шьт.п. Согласно А. Бергсону, человек — творческое существо, че-^*9 него проходит путь жизненного порыва космической силы, ёвремящейся к непрерывному воспроизводству себя в новых фор-'Itttx. И выходит, что личность и творчество выше интересов со­хранения социума и традиционной морали. А в трудах Фридриха Ницше (1844-1900) личность вообще возносится над социумом, Люралью и правом. Но это уже особая личность. «Человек, — пи-Нют мыслитель, — это то, что еще должно будет преодолеть». Путь преодоления — «воля к власти», сменившая в концепции Ф. Ницше шопенгауэровскую «волю к жизни». «Воля к власти» — это и страсть, и инстинкт, и интуиция, и жизненная энергия, Словом, само бытие. Воплощение «воли к власти» — «сверхчело-Ык*. Слово не было абсолютно новым. В средневековой теологи­ческой литературе так называли примерного христианина. Но и Шя Ф. Ницше это, по сути, богословский термин, только с пря-Йо противоположным значением. Философ-иррационалист был Особого толка атеистом. Он утверждал, что «Бог умер». И новое Илсшее существо Ф. Ницше видел в грядущем «сверхчеловеке», который отринет пошлую современность с ее ложью, прикрывае-*Р>й христианскими заповедями и заблуждениями рационализма, * сделает это с полным презрением к «посредственности», вне всяких моральных норм, с бесстрастным жестокосердием, руко­водствуясь только собственными «первично-жизненными», ин-

147

стинктивными желаниями. По мысли философа, только «сверх­человек» в силе и власти «воплощать счастье, красоту, добро», а остальным самой природой предназначено быть «общественной пользой, колесом, функцией». И он находит высокие категории, чтобы представить своего героя в самом сверкающем виде. Го­ворит не об имморализме, а о пребывании «по ту сторону добра и зла». Не о поругании, а о «преодолении». Это, в сущности, воспевание человекобога. Но это одновременно апология ин­стинктивных, «первично-жизненных», в конечном счете биологи­ческих оснований человеческой натуры. И потому потенциаль­ным «сверхчеловеком» представлялась мыслителю любая сильная личность, одержимая «волей к власти»⁸.

Концепции философов-иррационалистов в большей степени были поэтическими прозрениями искусства, нежели строгими теориями науки. Анри Бергсон даже стал лауреатом Нобелевской премии по литературе (1928). Вообще это был сложный период для любомудрия. Философия не могла уже претендовать на роль «науки наук». Она постепенно превращалась в идеологию. Ее принимали на вооружение политические течения. Кошмарные формы придавала некоторым философическим образам револю­ционная практика ультрарадикалов. Не только ницшеанскую идею «сверхчеловека», но и концепцию «управляющей элиты» А. Бергсона усматривают исследователи в квазирелигии гитлеров­ского фашизма. Однако в истории науки иррационализм открыл новые горизонты.

Можно считать знамением времени, что главным предметом исследования стал отдельный человек, индивидуум, личность, «Единственный», по терминологии младогегельянца Макса Штирнера (1845). Многие философские школы и крупные обще­ственные деятели в это время проникаются идеей решающего влияния личности в развитии исторического процесса. Иррацио­налисты не соблазнились ни пострационалистическими концеп­циями «разумного эгоизма», ни утопическими планами сознате­льного переустройства общества. Как это ни парадоксально, их заслуга состояла в том, что они прямо-таки зациклились на не­прозрачных сферах психики индивида как средоточии жизненной энергии человека, в конечном счете биологическом ресурсе лич­ности. Последнее особенно важно. Каковы бы ни были частные отличия различных концепций иррационализма, их объединяет в итоге скрытая биологическая метафора, обосновывающая естест­венные права личности и оправдывающая яростную борьбу инди­вида с путами и оковами моральных норм и социальных табу.

⁸ Сн..Ницше Ф. Так говорил Заратустра. М, 1996.

148

щ

И если для позитивистов-бихевиористов было достаточно просто обозначить психику как «черный ящик», чтобы спокойно заняться изучением поведения, то иррационалисты не оставляли попыток проникнуть в тайны творчества, освещая свой путь вспышками коротких замыканий собственной интуиции. Этот путь не приносил покоя и счастья ни творцам, ни адептам. Все они в полной мере переживали боль от разрыва пуповины, свя­зывающей индивида с социумом, так или иначе проходили через \; одиночество и отчаяние, отчуждение и тоску, пессимизм и разо-> дарование. Но не всем стало наградой пьянящее чувство осво­бождения от запретов, радость открытого ослушания типа подро-:ового негативизма. Некоторые закончили тяжкой душевной езнью, многие становились жертвой невротических расстройств. Духовные муки начавшейся эмансипации личности от социу-индивидуального сознания от коллективного бессознательно-дали мощный толчок развитию психологии. Только теперь на-осмелилась рассмотреть динамику психической жизни в це-И характерно, что первым сделал это врач: невропатолог и ихотерапевт Зигмунд Фрейд.

Как многие гении, совершавшие эпохальный переворот в

уке, 3. Фрейд начинал не на голом месте. Многое было сдела-

названо до него. Уже были предложены термины «бес-

ательное» (Э. Гартман, 1889) и «вытеснение» (А. Шопен-

ip, 1819), уже гремела слава «Наполеона неврозов» Ж. Шар-

1825—1893), под руководством которого 3. Фрейд учился

ать болезненные симптомы истерии с помощью гипноза.

'Дьбе будущей знаменитости сыграли заметную роль тогдаш-

светила психиатрии Лебель и Бернгейм. Свою первую рабо-

психических механизмах истерии, которая демонстрировала

ность психических сил изменять биологические структуры

му вышла по своему значению за рамки психотерапии,

ейд написал в соавторстве с Й. Брейером. Но он не только

едовал и учился, а преодолевал и переосмыслял, чтобы вы-

ить новую модель психики.

Со школьных лет 3. Фрейд увлекался естествознанием и

лет проработал в лаборатории физиологии животных, где

•ненные явления рассматривались на основе физико-химиче-

понятий. Руководитель лаборатории был последователем

(ьмгольца (1821—1894), который первым измерил скорость

!ространения возбуждения в нервном волокне (1850) и тем

м поставил во главу угла «время реакции», развеяв преду-

Ние, будто нервно-психические акты как явления особого

совершаются мгновенно. И позднее 3. Фрейд, распро-

Нив энергетические положения Г. Гельмгольца на область

149

психологии, обрел фундаментальную основу для своего учения о психодинамике. И если раньше «бессознательное» было образ­ным определением недоступных для разума, необъяснимых и мгновенных интуитивных прозрений или божественных озаре­ний, то теперь оно стало предметом естественно-научного иссле­дования, то есть в нем предполагались некие скрытые, но реаль­но функционирующие психические механизмы повседневного мышления, общения и поведения. Это был новый подход, рав­ный открытию. Как мыслитель 3. Фрейд совершил прорыв в предметном поле науки, выделив в качестве важнейшего направ­ления изучение индивидуальной психологии, конкретной лично­сти, отдельного человека. А как врач он, образно говоря, приот­крыл «черный ящик» психики, нашел способ проникновения в механизмы бессознательного.

В лечебной практике 3. Фрейд решительно отказался от гип­ноза, чтобы сделать пациента сознательным участником борьбы с неврозом. Это повышало прежде всего непосредственно терапев­тический эффект. Больной, поддерживаемый опытом и авторите­том врача, без смущения всматривался в пугающие симптомы и, если находил в себе мужество в полной ясности понять собствен­ные внутренние конфликты, изживал мучительные аффекты и вновь обретал контроль над своим поведением. Но при этом до­стигался еще и эффект исследовательский, весьма значительный и принципиально важный. Внимание человека, направляемое диагностической изощренностью ученого, подмечало мельчайшие движения души, адекватное толкование которым давал специа­лист, постепенно выстраивая стратегию лечения и накапливая материал для познания глубинных психических механизмов. Раз­решающая сила нового метода оказалась огромной. Для понима­ния внутреннего конфликта пациента и скрытых аффективных процессов 3. Фрейд сумел использовать свободно всплывающие ассоциации, оговорки, ошибки, сновидения, бесконтрольные же­сты и другие, непроизвольно вырывающиеся из тьмы бессозна­тельного побочные эффекты работы глубинных механизмов пси­хики. И перед психотерапевтом постепенно раскрывалась карти­на того, каким образом психика самонастраивается для оптими­зации поведения и поддержания хорошего самочувствия.

Как лечащий врач 3. Фрейд искал внутренние ресурсы само­защиты психики пациентов от невротических состояний и реак­ций. И прежде всего он обнаруживал процессы регулирования взаимоисключающих импульсов, смягчения напряжения, предо­хранения от срыва, от проникновения в сознание нестерпимого знания или постыдных влечений. Он видел, как те же самые ме­ханизмы, что оберегали душевный покой пациента, коснея, пре-

150

врашались в оковы, порождающие неврозы и фобии, освободить ffi которых могло только ясное осознание заболевшим своих внутренних проблем. Он словно воочию увидел спонтанно вы-дтраивающиеся в психике между желаниями индивида и требова­ниями социума своего рода трансформаторы, которые, действуя независимо от сознания, повышают напряжение, если оно слабо, понижают и даже видоизменяют, если импульс становится чрез­мерным, и назвал их «защитными механизмами».

Теория защитных механизмов с тех пор непрерывно развива­ется, и в настоящее время различными авторами указывается уже более сотни названий. Важно остановиться на тех, которые были

'дифференцированы самим Фрейдом и достаточны для понима­ния психодинамики личности.

*." Одним из первых был описан механизм вытеснения, то есть

удаления из сознания мыслей, чувств, намерений, влечений, вы-

! зывающих внутренний дискомфорт, когда человек забывает, не

учитывает, игнорирует важные моменты внешних обстоятельств и

внутренних обязанностей. По Фрейду, суть вытеснения состоит в

■ том, что «нечто просто удаляется из сознания и удерживается на

. дистанции от него»⁹. Но, как оказалось, вытесненные в бессозна­тельное влечения и намерения продолжают влиять на психиче­ское и физическое состояние человека, порождая недомогания и

jфобии, недоступные физиотерапевтическому лечению.

Генетически близок ему механизм сопротивления, под влия­нием которого человек спонтанно противодействует всему, что

«кожет привести к осознанию вытесненного, установлению под­линного содержания внутренних конфликтов и влечений. Имен­но этот механизм осложняет взаимодействие психотерапевта и пациента, препятствует формированию доверительного контакта и терапевтического альянса между ними, сводит на нет все по­пытки психотерапевта раскрыть существо внутреннего конфлик­та. В повседневной жизни сопротивление приводит к консерва­ции привычных механизмов адаптации, препятствует проникно­вению в сознание опыта, противоречащего доминирующей уста­новке.

Проекция — неосознаваемое приписывание собственных не­приемлемых качеств, влечений и намерений другим людям. Про­ецируя, человек освобождается от чувства вины за то, что испы­тывает низменные желания, и направляет возникающее негодова­ние на других, которые якобы имеют подобные душевные качест-]ва. Активно обвиняя окружающих в эгоизме и черствости, субъект скорее всего скрывает от себя собственную враждебность