Материал: Пронина

" Юнг К.-Г. Душа и миф. Киев, 1997. С. 336.

¹⁸ Юнг К.-Г. Сознание и бессознательное. СПб., 1997. С. 48.

19 Миллер Г. Тропик Рака. М., 1994. С. 272, 273.

244

пии он поставил личность зрелую, суверенную, свободную, выра­ботавшую иммунитет против «иррациональных психических сил».

Зрелость, по Перлзу, — это не подарок судьбы, а личное до­стижение человека, которое связано с преодолением внутреннего сопротивления и прохождением через катарсис (в плане экзи­стенциализма). Для достижения зрелости, суверенности и пси­хологической иммуности взрослый человек вынужден, словно снимая слой за слоем луковичную кожицу, проработать все свои невротические механизмы защиты. Отказавшись от клише, оттор­гнув принятые роли и привычные манипулятивные приемы, це­лью которых был поиск помощи со стороны, человек остро ощу­щает отсутствие поддержки и ограниченность социальной защи­ты. И в этот момент он либо устремляется назад, поступившись собственной независимостью, либо доходит до «внутреннего взрыва» (горя, отчаяния, протеста), за которым следует проявле­ние истинного «Я».

Истинное «Я» — это и есть аутентичная индивидуальность, сознающая и оберегающая свою целостность. Это тот оптималь­ный психический статус, к которому стремится зрелая личность. Новое ощущение суверенности стало настоящим открытием, рав­ноценным, как представляется, максиме Декарта «Cogito ergo sum». И Перлз нашел для своего озарения столь же емкое, афо­ристическое выражение. Он написал «Молитву гештальтиста»:

Я делаю свое, а ты делаешь свое.

Я живу в этом мире не для того,

Чтобы соответствовать твоим ожиданиям.

А ты живешь в этом мире не для того,

Чтобы соответствовать моим.

Ты — это ты, ая- это я.

И если нам случится найти друг друга —

Это прекрасно.

Если нет,

Этому нельзя помочь.

«Молитва гештальтиста», как и вся деятельность Фрица Перлза, несла не столько практический, сколько философский смысл. Недаром один из известнейших его учеников Джон Энрайт говорил: «Я благодарен ему за способ бытия в мире, о котором я не мог и мечтать до встречи с ним». Между тем но­вое понимание суверенности личности не совсем однозначно корреспондирует с традиционными принципами коллективизма, доброты, гуманности... «Молитва» направлена в первую очередь на защиту собственного права на суверенность, против всякого давления, в том числе гуманистического принуждения соответст­вовать ожиданиям значимых других. Но она защищает и право

245

других не соответствовать ожиданиям молящегося. И потому на­звание «молитва» здесь не случайно. Это обращение к межлично­стному, всеобщему «символу веры» с целью обрести духовную опору в противостоянии мощным «поглощающим силам»: угрозе одиночества, давлению социума, власти традиций, ревности близ­ких людей, а также собственной ревности, собственным притяза­ниям и поползновениям, личной податливости или жадности.

Но важно не только «функциональное» значение «Молитвы». Важно прежде всего, что новый психотип схвачен ею адекватно, безо всякой благостности. Как реальный феномен социальной жизни гештальт-терапия сложилась, когда таких людей стало уже очень много. Таким оказался психологический результат крова­вых потрясений первой половины XX в. Уже Первая мировая война расшатала все духовные опоры общества, в последней яс­ности представив тщету благих идей рационализма и бессмыслен­ность прагматического успеха. И отчаяние людей перед невидан­ными масштабами социальных бедствий слилось с ужасом перед бессмысленностью, нелепостью, стихийной принудительностью всего совершающегося. Как это происходило и что означало для духовно ориентированного человека, подробно, с некоторой даже наивностью описано в романе «На западном фронте без перемен» знаменитого Э.М. Ремарка (1898—1970), который сам угодил в пекло войны прямо со школьной скамьи. Сцены повседневной фронтовой жизни и смерти, быта, юмора и любви сопровождают­ся философическими заметками героя-автора, над которыми сто­ит задуматься: «Они все еще писали статьи и произносили речи, а мы уже видели лазареты и умирающих; они все еще твердили, что нет ничего выше, чем служение государству, а мы уже знали, что страх смерти сильнее. От этого никто из нас не стал ни бун­товщиком, ни дезертиром, ни трусом (они ведь так легко броса­лись этими словами): мы любили родину не меньше, чем они, и ни разу не дрогнули, идя в атаку; но теперь мы кое-что поняли, словно вдруг прозрели. И мы увидели, что от их мира ничего не осталось. Мы неожиданно очутились в ужасающем одиночестве, и выход из этого одиночества нам предстояло найти самим. <...> Грохот первых разрывов одним взмахом переносит какую-то час­тичку нашего бытия на тысячи лет назад. В нас просыпается ин­стинкт зверя, — это он руководит нашими действиями и охраня­ет нас. В нем нет осознанности, он действует гораздо быстрее, гораздо увереннее, гораздо безошибочнее, чем сознание... Когда мы выезжаем, мы просто солдаты, порой угрюмые, порой весе­лые, но как только мы добираемся до полосы, где начинается фронт, мы становимся полулюдьми-полуживотными. <...> Мы отданы во власть случая. Когда на меня летит снаряд, я могу

246

пригнуться, — и это все; я не могу знать, куда он ударит, и никак не могу воздействовать на него. Именно эта зависимость от слу­чая и делает нас такими равнодушными... Меня могут убить — это дело случая. Но то, что я остаюсь в живых, — это опять-таки дело случая. Я могу погибнуть в надежно укрепленном блиндаже раздавленный его стенами, и могу остаться невредимым, проле­жав десять часов в чистом поле под шквальным огнем. Каждый солдат остается в живых лишь благодаря тысяче разных случаев И каждый солдат верит в случай и полагается на него. <.,.> ц_а_ •циональная гордость серошинельника заключается в том, что он находится здесь. Но этим она и исчерпывается, обо всем осталь­ном он судит сугубо практически, со своей узко личной точки зрения. <...> Я очень спокоен. Пусть проходят месяцы и годы — они уже ничего у меня не отнимут, они уже ничего не смогут у меня отнять. Я так одинок и так разучился ожидать чего-либо от жизни, что могу без боязни смотреть им навстречу. Жизнь, про­несшая меня сквозь эти годы, еще живет в моих руках и глазах. Я не знаю, преодолел ли я то, что мне довелось пережить. Но пока я жив, жизнь проложит себе путь, хочет того или не хочет это не­что, живущее во мне и называемое "я"»²⁰.

Мысли, чувства, да и сами люди так называемого «потерян­ного поколения» претерпели еще не одно перерождение. Маня­щее наслаждение мирной жизнью таило в себе ловушки гедони­стического риска. Случайности послевоенной экономики, такие же фатальные и непредсказуемые, как снаряды и пули, перечер­кивали индивидуальные усилия, ввергали в массовые формы де­прессии или протеста. А поднаторевшие идеологи уже предлагали тотальные системы установления «нового порядка», который дол­жен был соединить прошлое, настоящее и будущее. Все было на­готове: «гениальные вожди», «единственно верные теории», «же­лезные когорты единомышленников», а главное, пропаганда не­терпимости и воля к тотальному террору. Характерный для XX в. феномен тоталитарной идеологии в психологическом плане тре­бовал такой массовизации мышления, общения и поведения, что любые духовные искания, любые достижения индивидуации дол­жны были погрузиться в коллективное бессознательное, раство­риться и переродиться в нем. Главной ценностью солдат Первой мировой войны стало «фронтовое товарищество»: искренняя, на­дежная и самоотверженная взаимовыручка как единственный противовес случайностям боев и коварству официальных идей. А в 1945 г., когда вера в фюрера была уже бессмысленна, а приказы

²⁰ Ремарк Э.М. На западном фронте без перемен. Тула, 1988. С. 13, 39—40, 68-69, 137, 191.

247

потеряли силу, изолированные малые подразделения немецких солдат — отделения, взводы, роты — все еще продолжали ожес­точенное сопротивление. Их стойкость, как определили военные психологи, объяснялась не чем иным, как «теплотой внутригруп-повых связей», «фронтовым товариществом» людей, привыкших защищать друг друга несмотря ни на что²¹.

Тоталитарная идеология — это настолько мощная попытка вернуть людей на ранние стадии психической эволюции, что по­ложить предел такому напору может только самотрансценденция личности. Но первая половина XX в. была всеобщей погранич­ной ситуацией такого масштаба, что спонтанный «экзистенциаль­ный взрыв» представлялся не только гибельным лично, но и без­надежным социально. В своем последнем романе «Время жить и время умирать» (1954) Э.М. Ремарк моделирует символический финал «потерянного поколения» на восточном фронте Второй мировой войны: традиционный для его творчества «тихий окоп­ный герой», потрясенный приказом казнить заложников, стреля­ет в напарника-караульного, убежденного фашиста, и уходит, бросив винтовку, но тут же гибнет от выстрела им же освобож­денного старика-заложника, подхватившего брошенное оружие. Но бывший солдат гитлеровского вермахта и будущий лауреат Нобелевской премии по литературе Г. Бёлль (р. 1917) воссоздает новый тип духовно ориентированного человека. Герой его романа «Бильярд в половине десятого» (1959) видит жизнь как противо­стояние людей безотказной доброты и агрессивно-своекорыстных деляг, принявших, по его выражению, «причастие буйвола». Им владеют две страсти: защита тех, кто не заботится о самозащите, и доходящий до идиосинкразии отказ от поддержки жестокосерд­ных людей и идеологий. Обе страсти трагически неизбывны и не­исполнимы. Он понимает это, однако до «экзистенциального взрыва» себя не доводит. Время умирать — не для него. Но он и не сдается. Для него пришло время жить по собственному разу­мению и личному чувству чести. Это человек парадоксальных ре­шений и эффективного действия. Архитектор по образованию, во время войны он не колеблясь взрывает шедевр отечественного зодчества, чтобы, улучшив позицию, сократить потери солдат, и вообще не дорожит «историческими ценностями» общества, ко­торое не дорожит жизнью простых людей. А вернувшись с фрон­та, он создает из однополчан-саперов экспертную фирму, про­цветание которой позволяет ему самому стать незримой опорой для близких по духу людей и жить, не скрывая презрения к тем, кто принял «причастие буйвола». Это не просто литературный

²' См.: Коупленд Н. Психология и солдат. М., 1960.

248

персонаж. Это предел мечтаний одаренного человека середины XX в., когда уже ясно, что тотальная идеология не опора, а тря­сина, и только нестандартная парадигма свободного мышле­ния—общения—поведения возымеет действительность и мощь в дестабилизированном, хаотичном мире. Психотип, описанный Ф. Перлзом, в этих условиях обеспечивал оптимальную адаптив­ность.

Новая психоисторическая ситуация переживалась как духов­ная маята и смута все большим числом людей. Это вело к глубо­ким переменам и в индивидуальных жизненных сценариях, и во I всей жизнедеятельности социума. Субъектом социальных процес­сов и эволюции в целом все в большей степени становится инди­видуальность, а не социальная общность. Индивид все чаще при­нимает решение, руководствуясь своими интересами, а не инте­ресами общины. Обратное уже считается архаизмом или фанатизмом, отклонением от нормы. Права и интересы личности теперь и законодательно поставлены выше прав надличностных ij структур: государства, партий и т.д. Социум становится все более (толерантным к отклонениям от принятых норм, отступлениям от t "Правил и девиациям поведения своих членов. В обществе призна­ется ценность индивидуального самовыражения как катализатора общего развития. Яркие индивидуумы скорее привлекают, неже­ли отталкивают остальных членов социума, иногда в ущерб дей­ствительным потребностям личностного роста и социального .прогресса. Процесс этот далек от благостности. Он небезопасен для личности, потому что девиации на самом деле могут иметь ^неоднозначные последствия, а некоторые из них просто «несо­вместимы с жизнью». Очевидно также, что социум, равнодушно принимающий любые девиации, саморазрушается, потому что не обеспечивает гарантий физического и нравственного существова-*« гния личности. Взаимосвязь социума и личности основывается на ■ глубинной динамике душевной жизни, где социум — источник трансцендентного и сакрального, а личность — источник созида­ющей энергии, действия и воли. Это свойства, отвечающие прин-I ципу дополнительности. И крушение квазирелигиозных идеоло-}, гий XX в. привело к порядковым переменам в значении свободы ; личности. Культивирование в каждом индивидууме свойств ак­тивного субъекта становится характерной чертой нашего време­ни. В принципе, нечто похожее происходило в острые моменты , смены любых парадигм мышления. Но на этот раз коммуника­тивная активность личности получает резонатор-усилитель не­обычайной мощности, в полном смысле синхрофазотрон, разго-!, няющий индивидуальные интенции до всепроникающих скоро-^; стей и всесветных масштабов. Любой индивидуум без особого