Жена, беременная после смерти мужа и родившая живого ребёнка, для того, чтобы доказать, что она уже была в положении ко дню погребения своего законного супруга или к тридцатому дню после погребения, должна была представить четырёх свидетелей-мужчин, которые слышали голос новорожденного, и двух женщин, помогавших ей при родах. Тогда ребёнок получал наследство умершего отца, как законный. Законным не мог быть ребёнок того, кто «открыто прелюбодействует с чужой женой или изнасилует женщину... если он и женится на ней». Не мог иметь законных детей и человек, которого лишили прав, если только он не выходил на коне и с копьём впереди войска своего короля при столкновении с другим королём, за что ему возвращались его права. Прав были лишены наёмные бойцы и их дети, незаконнорожденные, актёры, все, осуждённые за кражу, грабёж, возвращение награбленного и изобличённые на суде, а также откупившиеся от телесных наказаний и смертной казни. Положение незаконнорожденных и лишённых прав было особенно плохо тем, что эти люди не могли иметь опекуна для судебных поединков и подачи исков.
Распространена была идея, что дети должны жить заветами своих отцов, придерживаться их образа жизни. Не стоило и пытаться стать тем, кем ты не являешься от рождения. Иначе тебя ожидала печальная участь, «ведь много есть птенцов зелёных, Повадкой Гельмбрехта прельщённых», а «подобный Гельмбрехту юнец Такой же обретёт конец». Нарицательное имя Гельмбрехта встречается в австрийских, богемских и чешских памятниках XIV века. Так, австриец Оттокар в своей «Рифмованной хронике» пишет: «Поучениям отца Гельмбрехта буду я подражать, а с беспутством сынка его - враждовать», а чешский философ Чтитни использует его имя при создании образа блудодея и развратника.
Несмотря на то, что отношение к детям, в целом, было снисходительным, от них многого требовали. Достигнув двенадцатилетнего возраста, то есть выйдя из периода малолетства и став юношами, они, как способные носить меч, должны были незамедлительно последовать на призыв о помощи, игнорировать который было позволительно лишь тогда, когда «имеется уважительная причина». Ещё им следовало контролировать свои связи, поскольку, к примеру, став вассалом кого-либо того же сословия, нельзя было унизить своего земского права и собственного происхождения, но «доблесть» военного щита при этом снижалась, что могло привести позднее к нежелательным последствиям.
Дети в Германии периода Высокого Средневековья, во всяком случае, те, что проживали в городах, ощущали себя вполне самостоятельными. Это подтверждается уже упомянутым нами фактом многочисленных побегов в ремесленной среде учеников от их мастеров. Помимо этого, следует вспомнить и о печально известном Крестовом походе немецких и французских детей 1212 года, замечательно освещённом в знаменитом письме французского востоковеда конца XVIII - начала XIX века Журдена. Предводителем немецких детей был Николай из Алеманнии, сумевший уверить множество других немецких ребят, как мальчиков, так и девочек, разного возраста и звания посредством произнесения ложного откровения, «что засуха в этот год будет так велика, что пучины моря обратятся в сушу» . Ведомые его словами, они отправились в Геную, чтобы оттуда прямо по открывшемуся дну Средиземного моря отправиться к Иерусалиму. Без всякого руководства и какого-либо плана они сбегали от своих друзей и родных, пытавшихся удержать их от этого необдуманного поступка. Сам Папа Римский Иннокентий III сетовал, узнав об их шествии: «Эти дети служат нам упрёком за то, что мы погрузились в сон, между тем как они летят на защиту Святой земли» .
Если ребёнок уже в период младенчества наделялся леном, то и его люди тут же начинали активизироваться, поскольку торопились получить от малолетнего наследника свои лены. При этом служили они вышестоящему сеньору, если только он не «передаёт малолетнему своё право»пользоваться леном до тех пор, пока ленник не достигнет совершеннолетия.
Из текста источника мы узнаём и то, что буквально за столетие до его появления считалось, что мальчиков должны воспитывать мужчины, а девочек, соответственно, женщины. Это нашло отражение, например, в «Песни о нибелунгах», где мир мужчин и мир женщин - абсолютно разные миры, которые по воле обстоятельств должны периодически соприкасаться. Мир мужчин - мир странствий, охоты и битв. Мир женщин - мир рукоделия, сплетен и домашнего уюта. До архиепископа Магдебургского Вихмана, то есть до середины XII столетия, сын, исходя из этого, сохранял право отца, а дочь - право матери. Аналогично, если они были министериалами, то «принадлежали господину отца или матери» . Со времён же Вихмана было установлено правило, по которому сыновья и дочери всякой матери принадлежали тому, кому принадлежала она сама, то есть её супругу. Но редко когда опекуном ребёнка оставался сам отец. В подавляющем большинстве случаев им становился равный по происхождению родственник мужского пола или же сеньор, из-за чего дети вынуждены были в раннем возрасте покидать своих родителей, а некоторые из них становились «заложниками по обмену» в богатых знатных домах, где и воспитывались.
Периодически в «Саксонском зерцале» упоминаются и дети, проживающие совместно с овдовевшим отцом или с матерью-вдовой.
Таким образом, в Германии периода Высокого Средневековья детство выделялось как особый период развития человеческой личности. От детей не ожидали слишком многого по причине их малолетства и связанных с ним неразумностью и слабостью. Считалось, что, какое бы преступление ребёнок ни совершил, его нельзя лишать за это жизни. В то же время наказание за убийство детей было не слишком серьёзным. С юношеского возраста ребёнок мог располагать защищавшим его интересы опекуном. В то же время дети являлись предметом своеобразной «купли-продажи» между отдельными семьями. От них многого требовали. К физическим уродствам своих детей родители относились презрительно, стыдясь их неполноценности, но и таких бедолаг не оставляли на произвол судьбы. Положение незаконнорожденных детей и детей лишённых прав родителей было очень сложным.
Что касается воспитания, то дети вообще редко видели собственных родителей, поскольку жили, как правило, вне дома. Многие из них, по крайней мере городские, считали себя вполне самостоятельными.
§ 3. Институт старости и старения
В период Раннего Средневековья, когда христианство повсеместно распространяется среди варварских народов, начинают происходить серьезные изменения в отношении к старости в целом. Если раньше в жизни разных народов их традиции и обычаи сосуществовали с остатками римского права, что положительно отражалось помимо всего прочего и на положении старшей возрастной группы, представленной в большинстве своём старыми воинами, выжившими в ходе военных столкновений, к которым, по свидетельству того же Тацита, относились с величайшим почтением и которых старались окружить как можно большим вниманием, то начиная с VI и вплоть до XII столетия, когда начался процесс рецепции римского права, всё меняется в худшую сторону.
Пятая заповедь «Декалога» говорила о необходимости почитать отца и мать, а в трудах таких авторитетных философов, как Августин Аврелий, Фома Аквинский и Роджер Бэкон, старость представала как этап человеческого бытия, когда человек отрекается от всего мирского, стремясь к вечной жизни, и близость его к Богу, таким образом, становится максимальной. Церковь также делала акцент на необходимости уважительного и благодарного отношения к старшим. Насколько подобные проповеди соответствовали действительности, точно сказать нельзя.
Вполне типичным для периода Раннего Средневековья являлось пренебрежение к отцу небезызвестного Живоглота из памятника более поздней эпохи: «Я уезжаю. Мне пора. С отцом не свижусь я, ну что ж, / Друг друга мы не ставим в грош». Впрочем, в данном случае мы имеем дело с нравоучительной повестью, где неблагодарному отпрыску аукаются все его прегрешения перед родителями: «Отца не слушал он с пелён И был за это ослеплён, Он мать не чтил и принял муку: И ногу Гельмбрехту и руку Палач железом отрубил. Отмстилось то, что он грубил Отцу при родственном свиданьи, Что мать свою унизил бранью, Её «чумазой» обозвав. За все грехи калекой став, Терзаясь муками расплаты, Он предпочел бы смерть стократы, Могильной насыпи покой Позору участи такой». А вообще всё зависело от богатства, принадлежности к определённой социальной группе и т. д. В целом же, люди старшего поколения отнюдь не пользовались почётом.
У того, что старшая возрастная группа в период Раннего Средневековья занимала столь низкое положение в социальной иерархии, были следующие причины. Во-первых, первые христианские проповедники, стремясь повернуть молодёжь к вере, заменяли старую латинскую традицию послушания родителям послушанием Богу. Изменить же это в обратную сторону впоследствии оказалось значительно сложнее. Престарелые родители стали восприниматься детьми как обуза.
Во-вторых, нищета и немощь возводились церковью, говорящей о греховности плоти и необходимости страданий для духовного очищения, в ранг морального достоинства, в связи с чем отношение к таким категориям тогдашнего общества, как нищие и калеки, среди которых львиную долю составляли старики, было равнодушным, ведь о них уже не стоит беспокоиться, они и так чисты перед Богом. Нужно радеть лишь о собственной душе.
В-третьих, старые люди не причислялись Церковью к числу обездоленных, а потому и не требовали особого к себе отношения. В средневековой Германии, как и в Западной Европе в целом, отсутствовали институты наподобие пенсии, маркирующие наступление старости. Почти везде, за исключением монастырей и гильдий, отсутствовали какие-либо гарантии на обеспечение старости, что заставляло стариков работать, невзирая на ухудшение здоровья.
Между тем, старые люди пользовались и некоторыми привилегиями.
После достижения определённого возраста на них накладывались меньшие штрафы за бродяжничество и попрошайничество, а впоследствии их даже освобождали от принудительного труда и перестали преследовать за нищенство. Иногда и Церковь принимала во внимание почтенный возраст, освобождая старых монахов от обязанности самоистязания и разрешая им принимать пищу раньше других.
Касательно восприятия средневековыми германцами такого процесса, как старение, существует множество неопределённостей. С одной стороны, средневековая культура взяла от Античности множество схем возрастов жизни. Особенным доверием пользовались те из них, которые базировались на цифрах «3», «4», «7». Так, согласно троичной схеме Аристотеля, описанной в его трактате «Риторика», старость соотносилась с фазой заката жизни. В четверичной схеме, восходящей к Пифагору и Диогену Лаэртскому, старость наполняла четвёртые двадцать лет жизни, когда человек становился «холодным и влажным». Исидор Севильский отдавал на откуп старости три периода из семи: от пятидесяти до семидесяти лет, после семидесяти лет и «глубокую старость».
Чётко определённого рубежа наступления старости не существовало.
Жак Ле Гофф и Николя Трюон в их «Истории тела в средние века» пишут, что продолжительность жизни была невелика. Люди, внешне выглядящие как старики, являли собой скорее исключение, но в то же время даже о достаточно известных людях, возраст которых не превышал и сорока пяти лет, в текстах некоторых средневековых источников говорилось как о стариках. «Мало кто из французских королей умер в возрасте старше пятидесяти или пятидесяти пяти лет» . Если говорить о возрасте смерти немецких светских феодалов , и в том числе королей, в период Высокого Средневековья (с 1000 г. и где-то до середины XIV века), то средний показатель составлял 56 лет. В этом возрасте скончались, например, Генрих IV, германский король (1056 - 1106 гг.) и император (с 1084 г.), а также Фридрих II Штауфен, германский король (с 1212 г.) и император Священной Римской империи (с 1220 г.). Рудольф Швабский, избранный большинством князей королём Германии (1077 - 1080 гг.) во время отлучения Генриха IV, прожил 55 лет, а Фридрих II Одноглазый Штауфен, герцог Швабский (1105 - 1147 гг.) - 57 лет. В целом же разброс очень велик.
По данным «Саксонского зерцала» шестидесятилетний человек считался достигшим предельного возраста. Он, как и несовершеннолетние, мог «иметь опекуна, если того желает», что никоим образом не влияло на размер его возмещения или вергельда. А согласно «Нюрнбергским законам о роскоши» «жёсткое или блестящее полотно красного цвета, именуемое «шетер»», в бюргерской среде могли носить лишь лица, достигшие пятидесятилетнего возраста.
С другой стороны, если говорить о самоидентификации средневекового германца, то она основывалась на мнении о нём окружающих и на его собственных ощущениях. Старым считался тот, кто был не в состоянии больше самостоятельно заботиться о себе и поддерживать своё существование. Такие индикаторы старости, как изменения во внешнем облике, не играли существенной роли. Размытость представлений о наступлении процесса старения была обусловлена и тем, что люди той эпохи вообще крайне смутно осознавали собственный возраст. Никто не стремился точно фиксировать дату своего рождения, что подкреплялось и отношением Церкви, для которой не имело никакого значения то, как много человек прожил, а важно было лишь, как именно он это делал.
Психологическое освоение средневековым сознанием процесса старения сопровождалось противоречивым сочетанием, с одной стороны, надежды на спасение, а с другой - страха перед гибелью и предшествующими ей болезнями. В отличие от языческой архаики, видящей в болезни, сопровождающей в том числе и старость, которая и сама воспринималась как страшнейшая из болезней, лишь временное несчастье, христианское миропонимание воспринимало её как ущербный способ существования, демонстрирующий несовершенство и слабость человека.
Болезнь воспринималась и как испытание, посланное праведнику для укрепления его веры, и как напоминание о бренности земной жизни, и как следствие первородного греха. Так же обстояло дело и с отношением к смерти. «Смерть приручённая», как назвал её Филипп Арьес, оказалась слишком страшной для средневекового германца, не понаслышке знавшего о крестовых походах.
Относительно того, играли ли старые люди важные социальные и политические роли в Средневековой Германии, можно сказать следующее: в целом, средневековое право не было настолько благосклонно к старикам, как право римское. Хотя отцовская власть и продолжала сохранять своё важное значение, однако же была крайне неустойчивой: как только отец терял способность эту власть физически поддерживать и начинал хиреть, он тут же попадал в полную зависимость от благосклонности близких, и в первую очередь своих сыновей. Эту тенденцию замечательно иллюстрируют уже некоторые титулы Варварских правд. Так, в «Баварской» и «Аламаннской» правдах есть однотипные статьи о злонамеренных сыновьях герцогов, которые пытаются восстать против своих отцов и отнять у них то, что по праву им принадлежит. Они говорят, что пока герцог-отец имеет силу и способен принести пользу королю, подобные намерения его сыновей будут рассматриваться как недостойные и преступные. «Эдикт Ротари» же предусматривает в качестве наказания за замышления и возможные покушения на жизнь и кровь отца, а также на его честь лишение права наследования. Имел место быть следующий парадокс: одержимое мыслью о старении и дряхлости мира общество, которое почитало седобородых пророков и библейских патриархов, было обществом, управляемым по преимуществу людьми нестарыми.