Итак, женский пол, как неспособный носить оружие да к тому же виновный в грехопадении, постепенно вытеснялся из публично-правовой сферы в приватную. Следствием этого стали приниженное положение женщины по сравнению с мужчиной и невозможность для неё самостоятельно представлять себя в суде. Теперь за девушку или женщину нёс ответственность её опекун-мужчина, что являлось также и одним из заимствований из римского права. Изначально данную функцию выполнял отец или какой-либо родственник по отцовской линии, а затем этим занимался жених и впоследствии муж, в первое утро после свадьбы обеспечивающий жену «утренним даром» и «женской долей» и распоряжавшийся её имуществом в порядке правомерной опеки. За преступления в отношении девушек и женщин полагались серьёзные наказания вплоть до лишения головы. Исключением здесь являлся законный супруг, который мог поступать с женой по своему усмотрению, не доводя, между тем, до смерти. От женщины в браке требовалось беспрекословное подчинение, но, несмотря на это, она так же, как и её супруг, обладала весомой властью в доме. Помимо этого, она могла проявить себя как мастер, подмастерье или ученик мастера в одном из ремесленных цехов.
Но последнее касалось лишь незнатных женщин.
§ 2. Отношение к детству
Многие исследователи-медиевисты, занимавшиеся рассмотрением проблемы детства в средневековой истории, писали о неимении в данный период понимания детства как особой стадии человеческого развития, выражающемся в представлении о ребёнке как о маленьком взрослом и в недостатке тёплых чувств по отношению к нему со стороны родителей. Свою точку зрения эти историки обосновывали прежде всего особенностями изображения младенцев на иконах, отсутствием детских надгробий, а также тем, что даже авторы педагогических трактатов того времени не прослеживали возрастных особенностей детей.
«Саксонское зерцало» частично опровергает данное мнение, но в некоторых смыслах и подтверждает его. С одной стороны, в этом памятнике правовой мысли Средневековья вполне чётко прослеживается выделение детства как отдельного этапа в жизни каждого человека. Согласно нормам Земского права, период детства длился вплоть до достижения двенадцатилетнего возраста. После этого наступала пора юности. В рамках Ленного права детство «продлевалось» на год и спустя тринадцать лет и 6 недель с момента рождения уже не совсем ребёнок, но юноша должен был заявить господину отца о своих правах на отцовский лен и принять вассалитет. Но он не обязан был справляться со всем этим самостоятельно, поскольку в двенадцатилетнем возрасте у него, если подобная потребность возникала, появлялся опекун, который вёл его дела и объяснял ему правила выживания во взрослом обществе. Однако, если таковой надобности не наблюдалось, новоиспечённый юноша мог его «и не иметь», разбираясь с бесчисленным множеством обязанностей наследника собственными силами. Законный представитель же обязывался замещать ребёнка, достигшего юношеского возраста, но по-прежнему несовершеннолетнего, в работе по имению и в службе господину всё то время, «пока он сам не может содержать себя по причине неразумности и телесной слабости из-за своего малолетства».
Кроме того, в тексте (Земское право) сказано, что по достижении юношеского возраста он мог, при желании, стать опекуном своей жены или кого-то ещё и даже выступать в чью-либо защиту в судебных поединках, пусть и не достиг совершеннолетия, поскольку теперь, когда «он способен себя представлять... он может представлять своих подопечных». Но следует обратить внимание, что имеет место следующее противоречие: в отличие от Земского Ленное право утверждало, что «быть опекуном кого- либо не может тот, кто ещё не вышел из возраста юноши».
Можно сделать вывод, что от детей, во-первых, не ожидали подобных желаний, а во-вторых, не рассчитывали на то, что они будут в состоянии воплотить их в реальность по причине, как уже было сказано выше, своего малолетства. Впоследствии, вплоть до совершеннолетия, которое наступало в возрасте двадцати одного года, юноши имели определённую свободу действий. То, что германцы в период Высокого Средневековья выделяли детство как особый период, доказывает и тот факт, что по их обобщённому мнению, выраженному в одной из статей рассматриваемого нами сборника законодательства, малолетний ребёнок не мог сделать что-то такое, из-за чего его можно было бы лишить жизни. Даже если он совершил убийство или искалечил кого-нибудь, единственное, что могли спросить с него, так это вергельд, выплачиваемый опекуном ребёнка из имущества последнего. Таким образом, взрослые понимали, что маленький ребёнок не несёт ответственности за свои поступки, потому что не в состоянии их осмыслить. Данный пункт можно рассматривать и как попытку защиты детства. Впрочем, это опровергает уже второй параграф только что оговорённой статьи, согласно которому человек, убивший ребёнка, должен всего лишь «отдать за него полный вергельд». В случае, если бы наше предположение являлось верным, наказание, несомненно, было бы более суровым.
Детям по возможности обеспечивали безбедность дальнейшего существования. В период малолетства они не могли «ничего утратить в своих правах». Доход от их лена «до достижения ими поры юности» получал господин. Если он обрабатывал для ребёнка огород или фруктовый сад, или виноградник до дня святого Урбана, а ребёнок к тому моменту ещё не вышел из малолетства, то господин брал себе плоды. Если господин успевал засеять землю ребёнка до того момента, как тот перестал быть малолетним, то он сохранял посев, но не жнивьё и не виноградные лозы. После того, как ребёнок выходил из малолетнего возраста, господин уже не мог рубить его лес и косить его траву. Если он отказывался верить в то, что ребёнок вышел из малолетства, это должен был подтвердить под присягой опекун. После этого считалось недопустимым, «чтобы господин пользовался имуществом отрока». Вообще эта охранительная тенденция зародилась ещё в период Раннего Средневековья. К примеру, если изначально в «Бургундской правде» говорилось о том, что отец может подарить кому-либо что угодно из общего имущества даже до его раздела, но только не землю, полученную по жребию, в отношении которой действовал более старый закон, то впоследствии было сделано дополнение, носящее рекомендательный характер, согласно которому нужно оставлять всё, что было получено от королевской щедрости, своим сыновьям. «Рипуарская правда», более поздняя по происхождению, нежели «Бургундская», разрешает лишь в случае отсутствия сыновей и дочерей передавать своё имущество по наследству иным родственникам или кому-то ещё.
Как бы там ни было, а к детям относились отнюдь не равнодушно. К примеру, много внимания уделялось наказаниям в воспитательных целях, а потому тот, кто ругал ребёнка, хватал его за волосы и сёк розгами, не нёс ни малейшей ответственности, если, конечно, готов был поклясться в том, что совершал сей акт исключительно «вследствие его проступка», а вовсе не из-за собственного желания выпустить пар.
Возможно, эта норма восходит ещё к временам «Вестготской правды», один из титулов которой гласит, что если кто-то во время обучения кого-то, разумно и сдержанно наказывая своего ученика, под которым нам в первую очередь представляется именно ребёнок, ударит его и удар этот окажется летальным, учитель не несёт за произошедшее никакой ответственности.Она стала особенно актуальна в эпоху расцвета ремесленных цехов. Сохранились многочисленные договоры о найме учеников. К одному из них (от 24 января 1404 года) привесили свои печати Иоганн Тойнбург, старый бюргер Кёльна, отдающий своего, что следует подчеркнуть, законного сына Тениса, который дал на то согласие, в ученичество к кёльнскому золотых дел мастеру Айльфу Бруверу, а также его согражданин Якоб Мергейм, выступающий в роли свидетеля. Какие обязанности лежат на потенциальном ученике, его отце и мастере, к которому мальчика собираются отдать в обучение? Ученик обязуется служить своему мастеру восемь лет без перерыва и не сбегать. В случае нарушения данного обязательства он должен уплатить штраф в 42 гульдена. Отец даёт 16 гульденов за весь период обучения и обязуется в течение этих восьми лет исправно одевать его сообразно занимаемому им положению. Мастер же «кормит» ученика восемь лет, под чем подразумевается так же проживание, обучение и т. д., а в случае, если тот не протянет в ученичестве года и умрёт, возвращает отцу половину от уплаченного. Так вот, очень часто отданные родителями или же опекунами в ученичество дети сбегали от своих мастеров, к чему их вынуждали чрезмерная строгость с их стороны, жестокие побои, скудное питание и частое применение сил учеников за пределами процесса обучения. Случалось, что мастер наносил ученику тяжкие увечья, которые зачастую вели к смерти. Согласно городским статутам, все случаи бегства учеников рассматривались цеховыми властями с целью вынесения справедливых решений, но по факту, поскольку лица, разбиравшие подобные дела, сами являлись мастерами, вина в подавляющем большинстве случаев возлагалась ими именно на незадачливых беглецов.
В то же время можно вспомнить известный момент, когда опечаленный, но непреклонный отец прогоняет пытающегося вернуться в отчий дом Гельмбрехта без ничего, а мать даёт ему хлеба, «скрывая боль свою и муку».
С другой стороны, на основании данных «Саксонского зерцала» не так- то просто судить об отношении взрослых к детям. Если бы мы рассматривали не законодательный документ вроде выбранного нами «Саксонского зерцала», а какие-нибудь источники, более близкие к личностной сфере, наподобие тех же писем, то, вероятно, мы бы могли узнать, скажем, о взаимоотношениях отцов и сыновей или же о вынужденной близости матерей и дочерей. К сожалению, дочери в нашем тексте вообще упоминаются крайне редко в сравнении с наследниками мужского пола, да и взаимоотношения между родителями и детьми, в основном, видятся исключительно через призму имущественно-правовых отношений.
Несколько осветить то, как родители относились к своим детям, помогает поэзия представителей сельского миннезанга. Например, немецкий поэт XIII века Готфрид фон Нейфен пишет в одном из своих стихотворений о молодой матери-крестьянке, которой очень хочется веселиться, а она вместо этого вынуждена возиться с ребёнком: «Всё-то лето напролёт Быть мне при ребёнке, - Няня, это ль не беда? Там под липой хоровод, А меня пелёнки Не пускают никуда. До рассвета я пою: Баюшки-баю, Спи, любовь, не плачь!
Тоску укачаю я твою». Можно предположить, что в крестьянской среде существовала целая традиция обращения с детьми, поскольку в следующих строчках мы видим следующее: «Няня, ты помочь должна. Дитятко баюкай, Как баюкала меня». Но, разумеется, мы не исключаем и возможности того, что автор просто попытался перенести на крестьянскую почву реалии жизни рыцарского сословия.
Дети являлись своеобразным составным элементом взаимовыгодных сделок между отдельными семьями. По причине этого отношение к ним было по преимуществу равнодушным и преследовало прагматические цели. Большое значение имели законность их рождения и отсутствие физических недостатков. Высоко «ценились» полнородные дети, происходящие от одних и тех же отца и матери. Неполнородные дети, то есть единоутробные или единокровные, считались существами на порядок ниже. Если первые занимали в организме семьи место шеи, то вторые располагались где-то под ней. В тексте имеется циничное опровержение того, что для матери её ребёнок всегда рождён «по праву», согласно которому «это не так. Женщина может иметь правомерного ребёнка, свободнорожденного, крепостного и рождённого неправомерно». Такое отношение к детям было закреплено традицией, уходящей корнями в Раннее Средневековье. Так, в «Эдикте короля Ротари» сказано, что незаконнорожденные сыновья не равны законнорожденным за исключением тех случаев, когда последние признают их равными себе .
Ребёнок, рождённый свободным в законе, сохранял права своего отца, если тот был из числа крупного рыцарства. Если же кто-либо из его родителей являлся министериалом господина, права давались ему согласно рождению. Свободнорожденный и законный ребёнок сохранял военный щит отца, а также получал наследство как отца, так и матери, «если он равен ей по рождению или выше» . В случае если свободная женщина шёффенского сословия выходила замуж за мелкого земельного собственника биргельда или же за свободного поселенца ландзасса и имела от него детей, они были более низкого в сравнении с ней происхождения, имея право своего отца, а потому не могли претендовать на наследство своей матери и родственников по материнской линии. Считалось также, что рождение того, чьи права сохраняли чистоту в течение четырёх поколений, «никто опорочить не может, если он не лишился своего права». Законность происхождения и принадлежность к той или иной страте значили чрезвычайно много. Так, рождение «в законе» являлось привычным требованием для поступления в городах в ученики мастера. Более того, в рамках цехов существовала целая иерархическая система почёта. Немецкие цехи золотых дел мастеров отказывались принимать к себе учеников, происходивших из семей ткачей льняных изделий, цирюльников и представителей прочих презренных профессий.
Что касается отношения средневековых взрослых к физическим изъянам их детей, то показательным являлось то, что на уродов, карликов и детей-калек не переходили ни наследство, ни лен. Ребёнок, рождённый немым, безруким, безногим или слепым, был наследником по земскому праву, но лен не наследовал. Прокажённый не мог претендовать ни на лен, ни на наследство. Всё это выражает презрительное отношение к телесной слабости и ярко выраженное чувство стыда в случаях, когда ребёнок рождался неполноценным. Между тем, таких детей не бросали на произвол судьбы. Попечение о них брали на себя наследники и ближайшие их родственники. Если же ребёнок изначально был здоров, а уже затем обзавёлся какими-либо из вышеуказанных дефектов, он сохранял за собой всю полноту прав, «как другой человек».
Доказать законность происхождения было весьма сложно. Так, если женщина, выйдя замуж, рожала жизнеспособного ребёнка раньше положенного срока, его права могли оспариваться, поскольку он родился раньше, чем нужно. Если после смерти мужа ребёнок появлялся на свет позже положенного срока, его «законность» тоже подвергалась сомнению, так как он родился позднее, чем следовало.