Таким образом, мы видим, что отношения опеки были позаимствованы германцами из практики римского права. Каждая из женщин отныне должна была иметь своего законного опекуна - мужчину, «поскольку нельзя тогда опровергнуть то, что они говорят и делают на суде», ибо женское слово крайне мало значило в сравнении с мужским. Впрочем, если дело доходило до присяги, то её приносить должны были сами женщины, а не их опекуны.
Последние же, лишь давали за своих подопечных судебное поручительство, принимали вызов или отвечали по нему.
Преступления сексуального характера, совершённые в отношении девушек и женщин, сурово карались, приравниваясь к убийству, незаконному взятию под стражу, ограблению, поджогу, если он не был тайно совершён ночью, нарушению мира и к супружеской неверности. Наказанием за них являлось обезглавливание. То, насколько они считались серьёзными, доказывало то, что «ни за какое из преступлений нельзя разрушать крестьянские дома, если только в них не была изнасилована девушка или женщина, или не притащена туда для изнасилования» . Всякое лицо, принимавшее участие в изнасиловании, лишалось головы. Это касалось даже тех случаев, когда объектом изнасилования становились лишённые прав и продажные женщины. Тех, кто насиловал лишённых прав женщин, за которых не полагалось вергельда, судили, однако же, «по закону о нарушении мира» . За изнасилование проститутки или наложницы смертная казнь полагалась мужчине в случае, «если он её положил без её согласия».
Сложность заключалась в том, что для того, чтобы преступника настигло возмездие, женщина должна была доказать, что её «положили» против воли, а для этого ей нужно было буквально схватить насильника за руку и каким-то образом обзавестись свидетелями-мужчинами, ибо женское слово в подобных ситуациях являлось недостаточным для обвинения в столь тяжком преступлении. В обстоятельствах, когда совершившего преступление по отношению к женщине или к девушке всё же ловили с поличным, а её законный опекун находится в отлучке, судья должен был дать ей временного представителя, если она не настаивала на судебном поединке. Если иск, напротив, вёл к поединку, опекуном мог стать «любой способный носить меч представитель равного с ней происхождения» .
Что интересно, в «Саксонском зерцале» почти нет упоминаний о других преступлениях против девушек и женщин помимо изнасилования. Вероятно, это напрямую зависело от амбиций мужчин, чьим продолжением являлись принадлежащие им женщины: жёны, дочери и т. д. Обратившись к тексту «Нюрнбергских законов о роскоши» XIV - XV вв., призванных, с одной стороны, «замаскировать очевидное проявление резкого имущественного неравенства в среде городского населения и предотвратить реакцию на это неравенство со стороны народных масс» и «подавить чужеземную конкуренцию» , а с другой, подчеркнуть сословное различие между знатью и бюргерством, мы увидели следующее: даже одежда женщины должна была соответствовать социальному статусу ответственного за неё мужчины. Так, бюргерши могли носить головные косынки и покрывала не более чем в четыре ряда, «причем концы должны лежать спереди на голове». В случае мороза или по причине болезни им разрешалось положить не более двух покрывал и косынок друг на друга. Для них находились под запретом платья из цинделя, шёлка, «с серебряной или золотой оторочкой» , а также переплетённые драгоценными металлами и камнями волосы. Им не полагалось иметь свыше двух цельно сшитых меховых одежд и прятать их где-либо. За нарушение этих правил следовали штрафы, которые оплачивались мужчинами.
От девушки требовали добрачного целомудрия, а от женщины - сохранения её женской чести. Первая должна была сохранить нетронутость вплоть до первой брачной ночи. Её девственность принадлежала исключительно законному супругу как гарантия того, что жена, оставаясь до брака нетронутой, продолжит хранить верность своему мужу и в браке, а все дети, ею рождённые, таким образом, будут от него.
Вторая же вредила нецеломудренным поведением собственной женской чести, а вместе с тем и доброй репутации родов отца и мужа, но прав своих, однако же, не теряла, «равно как и своего наследства». Между тем, по всей вероятности, женщина или девушка могла привлекать к ответственности и всякого, совершившего насилие над ней, оскорбившего её, нанёсшего телесные повреждения или же похитившего её, поскольку все эти преступления тоже считались тяжкими по причине того, что затрагивали честь мужчины, являвшегося для этой женщины отцом, женихом или мужем, то есть законным опекуном. Всё дело опять-таки оставалось за доказательством. Впрочем, если с доказательством всё складывалось не слишком гладко, ничто не мешало женщине прикинуться сумасшедшей (чтобы не быть обвинённой в клевете), ибо, согласно одной из статей, «слабоумных и безумных не стоит подвергать наказанию. Если они причинят кому-либо вред, их опекун должен его возместить».
Наказания для мужа за избиение супруги, кстати говоря, в светском законодательстве не предусматривалось. Как правило, супругу разрешалось учить свою жену с помощью кулаков, но «не до крови», а в некоторых уголках Европы муж не считался преступником, даже если бил жену так, что пускал ей кровь, при этом не доводя дела до летального исхода . Однако же, существовала статья, гласящая, что «нельзя присуждать женщину, носящую ребёнка, к наказанию более тяжёлому, чем телесное» , т. е. увечащие наказания и смертная казнь в отношении беременных не разрешались. То, что женщины в положении ценились куда больше, говорит нам та же «Тюрингская правда», согласно одной из статей которой убийство женщины, которая уже рожала и ещё не потеряла свою детородную способность, стоило убийце в три раза дороже, нежели убийство ещё не рожавшей женщины или женщины, которая больше не в состоянии рожать. По «Нюрнбергскому уставу о нищих» второй половины XV века получивший разрешение на выпрашивание милостыни нищий, имеющий какой-либо ужасающего вида телесный недостаток, вне зависимости от того, бюргер он или же приезжий, должен был скрыть его, ведь иначе он «может причинить вред беременным женщинам».
Что касается компенсации за убийство, то жена имела половину возмещения и вергельда её мужа, а девушка и незамужняя женщина - лишь половинное возмещение согласно своему происхождению.
Случалось и так, что обиду девушке, незамужней женщине или вдове наносил сам опекун. Как правило, это касалось либо земельной собственности, лена и пожизненного содержания, либо имения, на которое данный представитель женщины мог покуситься. Если подобное происходило, она, согласно нормам земского права, могла пожаловаться на него. В первом случае, когда опекуном незаконно присваивалась земельная собственность подопечной, если он в связи с этим трижды вызывался в суд, но не являлся на третье заседание, его объявляли плохим опекуном и лишали прав опеки. Опекуном женщины тогда становился сам судья, который и давал ей «судебную защиту в отношении добра, которое у неё было отнято» . Когда законный представитель делал попытки отнять у женщины принадлежащее ей по праву имение и она подавала соответствующий иск в суд, «то в суде ей должен быть назначен опекун» . Но не всегда женщина могла добиться в подобных делах справедливости.
Достаточно вспомнить небезызвестную Кримхильду, родной дядя которой абсолютно противозаконно отнял у неё свадебные дары мужа, а братья-короли, что должны были выступать в подобных случаях в роли гаранта права, позволили этому случиться и не отстояли её честь, за что впоследствии и поплатились.
И всё же девушки и незамужние женщины, то есть разведённые и вдовы, имели некоторое преимущество перед замужними, так как могли продавать принадлежащую им земельную собственность без согласия со стороны опекуна, если только он не являлся в то же время и их наследником.
Если до замужества роль опекуна выполнял отец девушки либо родственник со стороны отца, то с момента венчания эту функцию брал на себя уже муж. После того, как они впервые делили ложе, женщина, будь она изначально выше или ниже по происхождению, отныне принадлежала к тому же сословию, что и её супруг. И только «после смерти мужа она свободна от прав» его. Сохранились грамоты об утрате свободного состояния. Среди них есть и женские. Согласно одной такой, составленной в 1020 году в Аахене, свободная женщина Мейнца «по [своей] просьбе» вступает в законный брак с сервом Аахенской церкви св. Адальберта Годекином. При этом она обещает подчиняться закону сервов той церкви и передать его всему своему потомству, что, собственно говоря, и скрепляет данная грамота с печатью.
Вступали в брак в подавляющем большинстве случаев вовсе не любящие сердца, а земли и деньги, т. е. в сфере семьи господствовали отношения типа взаимовыгодного сотрудничества, причём каждая из сторон тщательно блюла свои права. По причине этого муж, становясь опекуном жены, брал «под своё крыло» в порядке правомерной опеки и всё принадлежащее ей имущество.
Из земельной собственности женщины и из её движимого имущества мужу не полагалось ничего, поскольку, делая такие дары, «тем самым она отнимает это у правомерных наследников после своей смерти» . А вот мужчина должен был дать жене так называемый «утренний дар» - обязательный «подарок» новоиспечённого супруга новобрачной в утро после свадьбы. Причём утренний дар лиц рыцарского сословия и неблагородных различался по составу. Так, рыцарь, собираясь на следующее после свадьбы утро вместе со своею супругою к столу, перед тем, как начать трапезничать, должен был подарить ей «без права оспаривания наследниками слугу или служанку, достигших совершеннолетия, и сад, и дом, и пасущийся скот» . Лица нерыцарского звания «дают своим жёнам как утренний дар лучшую лошадь или скот, что имеют». Помимо утреннего дара женщина брала «всё, что ей принадлежит. Это все овцы и гуси, сундуки с нарядами, вся пряжа, постели... Ещё ей принадлежат такие мелочи, как щётки, ножницы, зеркала... Ткань, не скроенная для женских платьев, и золото с серебром не в изделиях женщинам не принадлежат. Всё, что есть, помимо перечисленного, относится к наследству».
Безропотное подчинение в браке являлось одним из требований к женщине. Когда установленный порядок нарушался, это осуждалось. Но, судя даже по тому гигантскому перечню вещей, которыми заведовала жена, можно понять, что она также обладала ощутимой властью в доме. Под её бдительным наблюдением находились хозяйственные расходы, закупка продуктов, хранение и использование скарба и продовольственных товаров. Именно её, а вовсе не мужа, постоянно находящегося в отлучке, интересовало, какой вергельд полагается за годовалых кабана и свинью, а какой - за супоросую и подсосную свиноматку, а какой - за взрослого кабана. Ей же приходилось следить за тем, чтобы ветки хмеля не свисали к соседям через забор, рабочие животные никого не покалечили, а слуги - не загуляли. Тут вообще можно привести великое множество примеров из текста «Саксонского зерцала».
Доказательством того, что женщина была достаточно самостоятельна в плане управления хозяйством, можно считать и то, что она заменяла мужа всё то время, пока он находился вне дома, а ведь так было практически всегда: то мужчина отправлялся на войну, то в поход, то оказывался в плену, то уезжал на охоту. А ведь как-то жили, и хозяйство отнюдь не приходило в запустение за годы отсутствия господина, а скорее процветало, что доказывает то, что женщина правила в своих владениях уверенной рукой.
Удивительна и степень оказываемого ей доверия. Феодал всегда находился настороже, подозревая даже самых близким людей из своего окружения, и поэтому «в этой изолированной, замкнутой жизни, где велась борьба всех против всех, женщине отводилась важная роль» . По этой причине, отправляясь в очередной дальний поход, сеньор поручал самые неотложные дела тому, кто вместо него смог бы столь же властно и рассудительно распоряжаться делами замка, то есть своей супруге («Моя супруга! - молвил маркграф жене тогда. - Тех, что со мною ехать должны на Рейн туда, / Любезно надо будет вам наделить добром: Бойцам путь веселее всегда в убранстве дорогом» ), которая в большинстве случаев действительно вела себя разумно и преданно. И поскольку от природы женщине дано более живое воображение, а её привязанность к дому гораздо сильнее, нежели у мужчины, то ум её лучше подходил для осёдлой жизни, так что неудивительно, что в период развитого феодализма женщина «имела больше власти и влияния на повседневную жизнь замка, чем его владелец».
Как бы часто ни отсутствовал в родном замке сеньор, рано или поздно он возвращался. Вспомним, например, ещё один из эпизодов «Песни о нибелунгах»: «В Бехларне Готелинда и Рюдигера дщерь, Младая маркграфиня, ждала его теперь, Чтоб поскорей увидеть мужей и своего Отца: да, с нетерпением ждала красавица его». Тогда он множество долгих дней находился вблизи домашнего очага, что приводило к удивительной общности интересов обоих супругов, что тоже являлось показательным для той эпохи.
В городской же среде, где мужчина не нёс своему господину военной службы и должен был лишь пребывать в городе, в случае необходимости защищая его от врагов и участвуя в судебных разбирательствах по делам о ленах господина, напряжённость в семье наверняка была более острой, потому что горожанин не рассматривал дом как некий островок спокойствия, в отличие от того же рыцаря, которого прибивало к родному очагу крайне редко.
Ещё одним местом, где женщина так же, как и мужчина, могла проявить себя, являлся ремесленный цех, ведь, несмотря на то, что большинство этих городских организаций состояли из мастеров мужского пола, существовали и женские цехи, в которых неустанно трудились женщины-ученицы, женщины-подмастерья и женщины-мастера. Были и такие цехи, в которых мужчины и женщины работали совместно. Кстати говоря, после смерти мужа женщина вступала в так называемое «вдовье право» и могла стать членом цеха в качестве наследницы своего мужа, но тогда ей приходилось в обязательном порядке выходить замуж за старшего подмастерья.