Декомб указывает на проблемный статус вкратце охарактеризованного нами подхода к истории. Он пишет: «Объединение в одной голове такого позитивизма и такого нигилизма порождает поразительную смесь: с одной стороны, любое утверждение Фуко окружено огромным критическим инструментарием (документы, цитаты, скрупулезные ссылки); но, с другой стороны, опираясь на те же самые данные, можно создать и другие повествования, и Фуко первый обыгрывает эти возможности. Как говорят некоторые историки, творчество Фуко в действительности принадлежит к своего рода сказочным фантазиям («как-то раз...», «если бы я был король...»). Его истории -- это романы. Вывод малоприятный, не слишком-то благовидный для историков в той мере, в какой их собственные работы с виду выглядят так же, как и работы Фуко, -- привлекательная конструкция, имеющая вид достоверности благодаря системе научных ссылок» [7, с. 113]. Разумеется, уже по одной этой причине разговор между историком-фактуалистом и философом, прибегающим к фактам из различных сфер и пытающимся представить их по-новому, бывает затруднен.
Схожую порцию критики часто получал и Саид, поскольку его исследование не лежит в строгих границах существующей исторической науки или политической философии, постольку каждый специалист, обратившись к работе Саида, имел возможность высказать свое неудовлетворение проделанной работой. Вот как это фиксирует Ашкрофт: «Назойливое стремление книги к раскрытию несправедливости и её небрежное игнорирование границ дисциплин вызвало критику, которая была склонна подтверждать неприемлемость и маргинальность того, что Саид назвал бы формой “секуляристского анализа”. Для историков он неисторичен; для социологов он не умеет различать понятия; для специалистов он недобросовестен; для литературных теоретиков он невосприимчив и неизбирателен; для фукольдианцев он злоупотребляет Фуко; для профессиональных марксистов он антиреволюционен; для профессиональных консерваторов он является террористом» Оригинал (анг.): «The book's urgent air of revealing injustice and its prodigal disregard for discipline boundaries have generated criticisms that tend to confirm the unacceptability and marginality of what Said would call a form of `secularist analysis'. To historians he is unhistorical; to social scientists he conflates theories; to scholars he is unscholarly; to literary theorists he is unreflective and indiscriminate; to Foucaultians he misuses Foucault; to professional Marxists he is anti-revolutionary; to professional conservatives he is a terrorist». [23, с. 70].
И действительно, исторический подход Саида был подвергнут критике в том числе и с позиции марксизма. По мнению В.А. Захарова, которого мы уже упоминали выше, «эти “новые” идеи Саида на удивление близко подошли к тому, от чего даже советские идеологи начали морщиться в 30-е гг. прошлого века, - к вульгарно-социологическому марксизму… Вот до чего договорился Саид: “Каждый европеец, когда он говорил о Востоке, был расистом и империалистом” [8, с. 55].
Однако, вопрос отношения Фуко и Саида к Марксу все-таки значительно сложнее, чем может показаться на первый взгляд, поэтому мы лишь обозначим тот упрек, который марксистская критика может сделать в отношении прочтения истории через понятие «дискурса». Проблема заключается в том, что для марксизма и его дихотомии базиса и надстройки само понятие «дискурса» является не более чем эпифеноменом экономического развития и конфигурации политических сил. Как пишет упомянутый нами Ахмад, именно «другие истории [экономической эксплуатации, политического принуждения, военных действий] являются тем, что обеспечивает благоприятные условия для так называемого «ориенталистского дискурса» как такового» [21, с. 164]. Ответ на данный упрек будет дан в следующем разделе этой главы, но коротко он звучит так: согласно Саиду, текст вплетен в материальную реальность настолько глубоко, что экономические факторы не обладают доминирующей ролью, а выступают в качестве одного из равных условий существования текста.
На данном этапе мы можем зафиксировать следующее: оба мыслителя используют концепцию дискурса для анализа присущих текстам атрибутов, будь то рациональность (для Фуко на раннем этапе творчества) или же власть (для Саида и позднего Фуко). Уже сейчас мы понимаем, что история трактуется Фуко особым образом, что вызывает известную реакцию со стороны специалистов и устоявшейся науки. Использование Саидом понятия «архива», «контролируемой деривации» и других терминов приводит к схожим результатам. Но остается непонятным, как именно связан материальный документ и теоретический дискурс.
1.3 Проблема соотношения текста и реальности в интерпретации Фуко и Саида
По вопросу истории Саид в общих чертах солидаризуется с Фуко: посредством прошлого нам важно решать проблемы настоящего, а именно - бороться против колониальной стереотипизации мышления и рабского менталитета; для этого нужно обратиться к дискурсу и определить каким образом сосуществует интеллектуальная, культурная и политическая власть ориентализма. Цель, которую перед собой ставят оба автора ясна - раскрыть логику функционирования дискурсов.
Однако, как мы вскоре увидим, Саид согласен с Фуко лишь отчасти. Работа с историческими данными выявляет разницу в позиции мыслителей относительно статуса текста и его создателя в истории. Фуко пишет: «Позитивность отдельного дискурса -- такого, как дискурс естественной истории, дискурс политической экономии или клинической медицины -- характеризует его единство во времени, в значительной мере выходя за пределы индивидуального творчества, книг и текстов» [15, с. 242]. Дискурс более фундаментален, чем все те отношения, которые он порождает. Саид говорит об обратном: дискурс формируется под влиянием текстов и персоналий, закрепленных в традиции. Он пишет: «… в отличие от Мишеля Фуко, работам которого я многим обязан, я верю в то, что индивидуальность автора налагает отпечаток на в любом другом отношении анонимное тело текстов, образующих такую дискурсивную формацию, как ориентализм. … ориентализм, помимо всего прочего, - это ещё и система цитирования работ и авторов» [13, с. 59]. Итак, вопрос использования концепта дискурса сталкивается с необходимостью выявления взаимоотношений между дискурсом и материальной реальностью.
Саид тщательно анализирует позицию Фуко, не желая слепо копировать его идеи. К теории раннего Фуко можно предъявить те же вопросы, что и методологии структурализма: во-первых, не проясненным оказывается отношение между дискурсом и теми текстами, через которые мы узнаем о существовании дискурса; во-вторых, проблемной оказывается сама позиция археолога, который в процессе своей работы пребывает как бы вне-дискурса, что весьма противоречиво.
Начнем с первого момента тем более, что Саид во введении обращает на него внимание: «Фуко уверен, что в целом индивидуальный текст или автор значат не так уж много. Эмпирическим путем - в случае ориентализма (и, возможно, нигде более) - я обнаружил, что это не так. Соответственно, в моем анализе используются такие текстуальные данные, которые направлены на раскрытие диалектики соотношения между индивидуальным текстом или автором и той сложной коллективной формацией, на которую его работа оказывает влияние» [13, с. 59]. Дискурс, как было показано выше, является правилом говорения о чем-либо. Плюс, он формирует объект, о котором говорит. Но не следует понимать этот концепт в таком смысле, что люди следуют правилам, которые осознают в каждый момент времени. Фуко пишет: «В предлагаемом здесь анализе правила формирования находятся не в «ментальности» или сознании индивидов, а в самом дискурсе и, следовательно, в соответствии с некой единообразной анонимностью они предписываются всем индивидам, намеревающимся говорить в этом дискурсивном поле» [15, с. 133-134]. Правильнее было бы говорить, что правила позволяют описывать и выявлять закономерности между высказываниями, понятиями и темами. Подобную «систему рассеивания», как противоположность «цепочкам умозаключений» философов и «таблицам истинности» лингвистов, Фуко называет «дискурсивной формацией» [15, с. 93]. Это слово призвано заменить устаревшие и отягощенные понятия, вроде «науки», «идеологии». Итак, для Фуко дискурс первичен по отношению к тексту и мыслям людей, а задачей его обнаружения занимается «археология».
Дискурс, как его понимает Фуко, исследователи характеризуют в терминах автономности [24]. Правила, по которым разыгрываются «игры истины», формируют сами себя, вне прямой зависимости от авторов и текстов. По крайней мере, у «археолога» нет причин останавливаться на конкретном тексте, когда логика его создания и пребывания в мире раскрывается на уровне дискурса. Как пишут комментаторы [24, с. 81], подобная парадоксальная ситуация может быть объяснена через выявление двоякой функции, которую названные правила выполняют: с одной стороны, они призваны систематизировать реальность и описывать её, с другой стороны, они не ограничиваются дескриптивной силой, а навязывают способы говорения своим объектам, т.е. обладают и прескриптивной силой. Остается только вопрос: что заставляет правила изменяться? Фуко не может отсылать к каким-либо новым уровням объяснения (структурам, которые лежат вне дискурса), потому что это одномоментно минимизировало бы эвристическую ценность дискурса, как концепта. Значит, логика изменения должна лежать в самом дискурсе, который, будучи замкнутым, регулирует сам себя. Условно говоря, дискурсу ничего не нужно, кроме себя самого.
Описанная нами автономность дискурса - это то, что беспокоит Саида в первую очередь, поскольку такое утверждение превращает работу историка и «археолога» в описание существующего положения вещей без возможности привнесения изменений. Во введении Саид ссылается на Джамбаттиста Вико, говоря: «Нам следует серьезно отнестись к глубокому наблюдению Вико о том, что люди творят свою историю сами и то, что они могут познать, зависит от того, что они могут сделать…» [13, с. 30]. Как мы видим, объяснять и описывать мир ещё недостаточно. История - это место, где можно все изменить. Почти как в известной цитате Карла Маркса из работы «Тезисы о Фейербахе»: «Философы лишь различным образом объясняли мир; но дело заключается в том, чтобы изменить его». Как пишет Билл Ашкрофт, исследователь творчества Саида, постструктурализм, отказываясь от организующего текст принципа (единства и центра структуры), одновременно провозгласил, что между текстом и реальностью нет отличий [23, с. 18]. Мир может и должен быть понят как текст. Но проблема в том, что такой взгляд исключает возможность вне-текстуального опыта взаимодействия с миром.
Чтобы понять мысль Саида мы обратимся к Ролану Барту, мыслителю, который прошел путь от структурализма к постструктурализму Дополнительно оговоримся, что главным отличием второго направления от первого является указание на невозможность установления однозначного соответствия между структурой и реальностью, означающим и означаемым.. В работе «От произведения к тексту» (1971) Барт противопоставляет произведение, как материальный объект, и Текст, как «событие» языка. «Различие здесь вот в чем: произведение есть вещественный фрагмент, занимающий определенную часть книжного пространства (например, в библиотеке), а Текст - поле методологических операций (un champ mйthodologique). … Произведение может поместиться в руке, текст размещается в языке, существует только в дискурсе (вернее сказать, что он является Текстом лишь постольку, поскольку он это осознает)» [1, с. 415]. Текст «не поддается включению в жанровую иерархию, даже в обычную классификацию. … Текст - это и есть то, что стоит на грани речевой правильности (разумности, удобочитаемости и т.д.)» [1, с. 415-416]. В отличие от произведения, Текст не замкнут на определенном означаемом; он лишен объединяющего центра и, как пишет Барт, «порождение означающего в поле Текста … происходит вечно, как в вечном календаре…» [Барт, 416-417]. Текст обладает особой «неустранимой» множественностью смысла, которая не зависит от контекста: «Всякий текст есть между-текст по отношению к какому-то другому тексту, но эту интертекстуальность не следует понимать так, что у текста есть какое-то происхождение; всякие поиски “источников” и “влияний” соответствуют мифу о филиации произведений, текст же образуется из анонимным, неуловимых и вместе с тем уже читанных цитат - из цитат без кавычек» [1, с. 418]. Мы видим, что бартовское понятие Текста напоминает своими характеристиками (не обусловленностью, множественностью, не локализованностью в пространстве, и т.д.) концепт дискурса Фуко.
Итак, перед нами классическое для структурализма противопоставление материального субстрата, к примеру книги, и нематериального Текста, выходящего своим смыслом за границы этой книги. Касательно этого разделения Ашкрофт пишет: «Любое наивное диаметральное противопоставление, с одной стороны, произведения, связанного ситуацией и отсылками, и текста, как преграды и ограничения материальной воплощенности речи (speech's worldliness), вводит в заблуждение» Оригинал (англ.): «Any simple diametrical opposition asserted on the one hand between speech, bound by situation and reference, and on the other hand the text as an interception or suspension of speech's worldliness, is misleading». [23, с. 21]. Что это значит? Идея проста: выражаясь в терминах Барта, Текст может быть воплощен исключительно в произведении. То есть, одно от другого не отделимо, а значит подобная раздвоенность надуманна. В своих более поздних работах [23, с. 18] Саид подчеркивает статус текста как события (act) в мире. Осознание того факта, что текст является продуктом культурного производства, а не суверенной и автономной областью смыслов, позволяет перейти к анализу тех социально-политических отношений, которые имели место в момент этого производства. И действительно, Саид в статье [29], вышедшей в том же году, что «Ориентализм», и посвященной анализу воззрений Фуко и Деррида, замечает, что «… письмо - это не частное осуществление свободной писательской воли, а скорее приведение в действие чрезвычайно сложной ткани сил, для которой текст является местом среди других мест (включая тело), где осуществляются стратегии контроля в обществе» Оригинал (англ.): «… writing is no private exercise of a free scriptive will but rather the activation of an immensely complex tissue of forces for which a text is a place among other places (including the body) where the strategies of control in society are conducted». [29, с. 704]. Соответственно, по результатам данного анализа, можно усомниться в том, насколько аутентично Саид следует за Фуко в отношении использования дискурса.
Теперь, когда мы ответили на первый упрек в сторону структуралистской методологии, мы можем перейти ко второму - позиции «археолога» или «автора» в предприятии, которым занимается Фуко. Структуралистский анализ тяготит сделать своим объектом бартовский Текст, что накладывает определенные ограничения: исследователь не работает с материальными вещами (книгами, статьями и т.д.), а занимается восприятием той множественности Текста, о которой шла речь выше. Для самого Барта это выражалось в образе прогулки «по склону лощины» [1, c. 418], во время которой читатель пребывает в особом состоянии: «Его восприятия множественны, не сводятся в какое-либо единство, разнородны по происхождению - отблески, цветовые пятна, растения, жара… все эти случайные детали наполовину опознаваемы - они отсылают к знакомым кодам, но сочетание их уникально и наполняет прогулку несходствами, которые не могут повторяться иначе как в виде новых несходств» [1, с. 418]. То есть, в работе бартовского читателя есть какой-то перформативный момент, а чтение Текста превращается в индивидуальный акт, неподвластный какой-либо науке. В свою очередь, Фуко так же приходилось работать с пограничными состояниями и нередко не-дискурсивным опытом. Например, об этом написаны его работы «Рождение клиники» и «История безумия». Однако, проблема кристаллизируется именно в «Археологии знания», поскольку работа носит почти исключительно теоретический характер. Обозначив позицию Фуко, мы перейдем к Саиду и его решению обсуждаемой проблемы.