быть релевантным признаком, каковым становится тембр. При других обстоятельствах именно тембр, а не фигура, может стать знаком, несущим культурно-смысловую нагрузку (пример: волынка соответствует пасторальному характеру звучания).
2. Игральные карты — здесь мы находим элементы второго членения (семы или цвета), комбинации которых обра-
==95
зуют знаки, наделенные, согласно коду, смыслом (червовая семерка, туз пик и так далее). Такие знаки комбинируются в семы по типу "пара-тройка, очко, королевская лестница". В этих пределах карточная игра выступает как код с двумя членениями. Однако необходимо учитывать, что в системе знаков без второго членения имеются иконологические знаки, как "король" или "дама", а иногда "козырь" или, в некоторых играх, "валет пик", которые не образуют семы в соединении с другими знаками. Учтем также, что фигуры в свою очередь отличаются друг от друга и по форме и по цвету, что в разных играх те или другие фигуры неравнозначны. Итак, если в какой-либо игре червам отдается предпочтение перед пиками, фигуры уже не лишены смысла и их можно рассматривать как семы или как знаки. Подобным же образом в карточную систему можно вводить самые разнообразные условности (вплоть до гадания на картах), в силу которых иерархия членений может изменяться.
3. Военные знаки отличия — второе членение в них мобильно. Например, сержант отличается от старшего сержанта тем, что его знак отличия имеет большее число лычек. Иногда отличительной особенностью становятся форма или цвет знаков различия. Для офицерского состава таким знаком является "звездочка", которая означает "младший офицерский состав" и образует сему "четыре звездочки", что означает "капитан". Но если эти звездочки появляются на погонах с двумя просветами, то их смысл меняется, поскольку два просвета означают "старший офицерский состав", а уже, скажем, три звездочки на двух просветах будут означать "полковник". Характерные релевантные признаки имеют форму знака, но они мобильны в зависимости от контекста.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ЧЛЕНЕНИЯ КИНЕМАТОГРАФИЧЕСКОГО КОДА
Правомерно предположить наличие кодов, имеющих не два, а большее количество членений. Мы убедились в экономичности двойного членения языка, то есть в возможности располагать очень большим числом знаков, комбинирующихся друг с другом на основе ограниченного числа фигур, которые действуют, соединяясь в различные знаковые единицы, но, взятые в отдельности, не несут смысловой нагрузки и имеют лишь дифференциальное значение.
В чем же смысл поиска третьего членения? Оно было бы полезным лишь в том случае, если бы из соединения знаков можно было извлечь некий сверхсмысл (я использую этот
==96
термин по аналогии со сверхпространством, чтобы определить нечто такое, что выходит за пределы эвклидовой геометрии), недостижимый на основе соединения одного знака с другим. Однажды определив его, мы бы обнаружили, что составляющие его знаки не являются частью его самого, а играют по отношению к нему ту же роль, какую играют фигуры в отношении знаков. Таким образом, код с тремя членениями состоял бы из следующих компонентов: фигуры, соединяющиеся в знаки, но не являющиеся частью их смысла; знаки, соединяющиеся по возможности в синтагмы; элементы "X", рождающиеся из комбинирования знаков, которые не являются частью их смысла. Взятая сама по себе фигура языкового знака "собака" не указывает на какую-то часть собаки. Точно так же отдельно взятый знак, который участвует в образовании сверхсмыслового элемента "X", не должен был бы указывать на некую часть того, что означает "X".
Сейчас принято считать, что кинематографический код это единственный код, в котором проявляется третье членение.
Вспомним в этой связи кадр, описанный Пазолини: учитель, разговаривающий в классе с учениками*. Рассмотрим его, взяв одну из его фотограмм и изолировав последнюю от влияния движущегося изображения. В полученной синтагме мы обнаружим следующие компоненты: семы, синхронно соединяющиеся друг с другом, то есть семы типа "перед нами высокий блондин в очках, одетый в клетчатый костюм" и так далее. Эти семы распадаются при анализе на меньшие иконические знаки, как-то "нос человека", "глаз" и так далее, распознаваемые на основе семы, придающей им контекстуальный смысл, а также указательные и отличительные черты. На основе кода восприятия эти знаки могли бы быть проанализированы как визуальные фигуры: "углы", "игра светотени", "кривые", "соотношение фигура—фон".
Напомним, что такой анализ фотограммы допустим и даже необходим, если она рассматривается как сема, более или менее сведенная к условному понятию (по ряду причин я могу рассматривать ее как иконографическую сему "учителя с учениками", чтобы отличить от другой возможной семы "многодетный отец с сыновьями"). Но сказанное не опровергает того, что членение, с каким бы трудом ни поддавалось оно распознанию и анализу, все же существует.
Если бы нам пришлось воспроизвести это двойное членение согласно существующим условным лингвистическим понятиям, мы могли бы достичь этого с помощью двух перпендикулярных прямых: предполагаемые иконические фигуры (извлечены из кодов восприятия) составляют парадигму отбора единиц, которые преобразуются в иконические t
7-
==97
знаки, соединяющиеся в иконические семы, которые в свою очередь соединяются в фотограммы.
Но при переходе от фотограммы к кадру мы видим, что персонажи находятся в движении: иконические изображения через диахрониое движение порождают кине, которые составляют кинеморфы. Только в кино происходит нечто большее. Действительно, кинезика поставила вопрос о том, могут ли кинеморфы, то есть значимые единицы жеста (приравниваемые, если хотите, к монемам и определяемые как кинезические знаки), быть разложены на кинезические фигуры, или на кине, отличительные части кинеморфов, не являющиеся, однако, частью их смысла (это мелкие элементы движения, лишенные смысла). Пока кинезика испытывает трудности в выявлении отличительных моментов в континууме жестов.
Но съемочная камера таких трудностей не знает. Она с точностью раскладывает кине на множество отличительных единиц, которые в отдельности не могут еще ничего означать и имеют дифференциальное значение по отношению к другим отличительным единицам. Когда я подразделяю, на несколько фотограмм два типичных жеста головой, означающих "нет" и "да", то наталкиваюсь на такое множество различных положений, что не могу выявить положения кине "нет" или кине "да". Ведь положением "голова, склоненная вправо" может быть как фигура кине "да", комбинированная с кине "указание на соседа справа" (кинеморф означал бы "говорю "да" соседу справа"), так и фигура кине "нет", комбинированного с кине "опущенная голова" (что может иметь различные отличительные значения и складываться в кинеморф "отрицание опущенной головой").
Итак, съемочная кинокамера дает мне лишенные смысла кинезические фигуры, изолируемые в синхронном плане фотограммы и соединяемые в кине (или кинезические знаки), которые в свою очередь порождают кинеморфы (или кинезические семы, более широкие синтагмы, слагаемые до бесконечности) .
Если бы мне захотелось выразить подобную ситуацию в диаграмме, то я не смог бы уже воспользоваться двумерной конструкцией из прямых линий и мне пришлось бы прибегнуть к трехмерной конструкции. Действительно, иконические знаки, которые соединяются в семы и образуют фотограммы, порождают в то же время своего рода глубинный план диахронной толщины, заключенный внутри кадра в отрезок всего движения; это движение благодаря диахронным комбинациям порождает другой план, перпендикулярный предыдущему и заключенный в единице смыслового жеста.
==98
Какой смысл придало кино это тройное членение?
Членения вводятся в код для того, чтобы иметь возможность при минимальном числе комбинируемых элементов сообщить максимальное количество возможных фактов. Это диктуется требованием экономичности.
Когда выявляются комбинируемые элементы, код, несомненно, обедняется по сравнению с действительностью, которую он выражает; когда же обнаруживаются комбинационные возможности, то богатство сведений, которые должны быть переданы, несколько восстанавливается (самый гибкий среди языков является самым бедным фактами, о которых он хочет поведать; в противном случае не наблюдалось бы полисемии). Поэтому, если мы обозначаем действительность средствами естественного языка или столь бедного и лишенного членений кода, каким является палка слепого, мы крайне обедняем наш опыт. Именно такой ценой приходится расплачиваться за возможность коммуникации.
Пользуясь двусмысленными знаками, поэтический язык как раз и позволяет получателю сообщения обрести утраченное богатство, насильственно вводя в один контекст несколько значений.
Приученные иметь дело с кодами без членения или, в лучшем случае, с кодами двойного членения, мы испытываем при встрече с кодом тройного членения (позволяющим передавать гораздо больший опыт, чем любой другой код) столь же странное ощущение, что и двумерный персонаж из Флатландии*, когда ему пришлось столкнуться с третьим измерением...
Мы бы испытали такое же впечатление, действуй в контексте кадра только одно кине; на самом же деле в диахронном потоке фотограмм несколько кинезических фигур взаимодействуют внутри каждой фотограммы, а в движении кад-
==99
pa взаимодействуют несколько кине, преобразованных в кинеморфы, и несколько кинеморфов, связанных между собой и образующих богатейший контекст. Все это делает кинематограф более богатым средством коммуникации, нежели слово. Ведь в кинематографе, как, кстати, и в иконической семе, различные смысловые понятия не следуют друг за другом вдоль синтагматической оси, они даются одновременно и, взаимодействуя, поочередно порождают различные коннотативные значения.
Следует добавить (и это, пожалуй, важнейшее соображение, на которое я еще не ссылался, поскольку мои рассуждения развивались в ином направлении), что ощущение реальности, производимое зримым тройным членением, усиливается дополнительными членениями звука и слова, хотя последнее замечание касается уже не изучения кинематографического кода, а семиологии филъмического сообщения.
Во всяком случае, достаточно вникнуть в тройное членение кинематографического кода, чтобы убедиться, насколько богат здесь процесс образования условных понятий и, следовательно, насколько гибче, чем в иных случаях, процесс формообразования. Создается впечатление, что перед нами язык, сполна отражающий действительность.
Такое впечатление вполне закономерно. Но оно может толкнуть нас на ошибочный в методологическом отношении путь, и мы начнем усматривать стихийный естественный континуум, аналогичный действительности, даже там, где уже налицо закодированная культура, условность, комбинация описательных элементов (хотя они и могут не представляться нам таковыми). То же самое происходит с протонами и электронами. Но нам все же известно, что они должны существовать, и мы разрабатываем теоретические модели, чтобы описать и обосновать их существование.
Это сравнение с физикой не случайно, поскольку и там предположения о жизненности и органичности, непосредственности и последовательности вытесняются законами формального членения дискретности, компонентности и прерывности, аналогия выражается через двучленность, а качество через количество (то самое количество, которое, согласно Энгельсу, нарастая и видоизменяясь, порождает новое качество) .
Семиология не занимается сведением качества к количеству, ей попросту не дано достичь такого уровня анализа. Она сводит континуум к системе дифференциальных признаков и, таким образом, обнаруживает за жизненной стихийностью унаследованную от предков или обусловленную культурой систему расчета, которая систематизирует способы
К оглавлению
==100
мышления, видения мира и способы его выражения. За риторическими построениями она находит идеологию. И все же семиология не должна останавливаться на этом. Она призвана установить, как осуществляется переход от кодов к их отрицанию. Во всяком случае, она должна нам помочь узнать, из каких систем детерминации мы исходим, когда передаем сообщение.
1968
==101
Кристиан Мети
Проблемы денотации в художественном фильме
Любой киносемиолог интуитивно стремится исследовать свой предмет с помощью методов, заимствованных у лингвистики. Именно поэтому киносемиология наталкивается на непреодолимые трудности там, где "язык кино" наиболее отличен от собственно языка. Обратимся непосредственно к этим точкам "максимального различия. Их две: проблема мотивированности знаков (см. раздел 1) и проблема непрерывности значений (см. раздел 3). Или, другими словами, вопросы произвольности знаков (в соссюровском смысле) и дискретного членения.
1. Значение з кино всегда более или менее мотивировано и никогда не произвольно
Мотивированность обнаруживается на двух уровнях: на уровне отношений между означающими и означаемыми денотации и на уровне отношений между означающими и означаемыми коннотации.
А. Денотация. Источником мотивированности здесь является аналогия, то есть сходство в восприятии означающего и означаемого.
Это столь же касается изобразительного ряда (= изображение собаки похоже на собаку), сколь и звукового (= звук выстрела в фильме похож на звук выстрела в реальности).
Соответственно существует аналогия зрительная и аналогия звуковая; кинематограф является производным от фотографии и фонографии, причем и та, и другая являются современными техническими средствами механического тиражирования.
Конечно, репродукция с помощью этих технических средств никогда не бывает совершенной; между предметом и его изображением существует множество перцептивных различий, изучаемых психологами кино. Но с точки зрения семиологии для установления мотивированности отнюдь не обязательно наличие тождества означающего и означаемого: тут оказывается вполне достаточно простой аналогии.
Дело в том, что механическое удвоение, частично даже изменяя свою модель, не расчленяет ее на специфические единицы. Вместо радикальной трансформации предмета здесь мы имеем дело с его частичной и чисто перцептивной деформацией.
==102
Б. Коннотация. Коннотативные значения в кино также являются мотивированными. Но мотивированность здесь не обязательно связана с аналогией в восприятии. Тут уместно вспомнить замечание Эрика Бюиссанса о том, что аналогия является лишь одной из возможных форм мотивированности*.
Поскольку данная статья посвящена денотации, мы не будет специально останавливаться на проблеме коннотации в кино. Скажем только, что природа киноконнотаций всегда символично: означаемое мотивирует означающее, но шире его. Понятие мотивированной широты позволяет определить практически все фильмические коннотации. Точно так же, например, говоря, что крест — символ христианства, подразумевают, что, с одной стороны, Христос умер на кресте (= мотивированность) , а с другой — что христианство включает в себя нечто значительно большее, чем крест (= широта).
Частичная мотивированность фильмических коннотации не мешает им во многих случаях быть в той или иной степени кодифицированными либо условными. Приведем пример. Если герой звукового фильма наряду с прочими его диегетическими* особенностями постоянно насвистывает первые такты определенной мелодии и если этот факт был с достаточной очевидностью сообщен зрителю уже в начале фильма, то одного наличия этой мелодии в звуковой дорожке ленты (при отсутствии героя в кадре) будет достаточно для того, чтобы в последующих частях рассказа четко обозначить персонаж в его целостности, даже если он находится далеко или вовсе исчез. Подобное обозначение персонажа необходимо подразумевает сильную коннотативность. На этом простом примере видно, что "символом" героя является не произвольно выбранная черта, а черта, которой он действительно обладает (= отсутствие полной "произвольности") ; однако персонаж в целом включает в себя нечто значительно большее, чем эта привычная мелодия, и для "символизации" могли бы быть избраны и другие черты (что повлекло бы за собой другие коннотации). Поэтому в отношении означающего коннотации (= мелодия) и означаемого коннотации (= персонаж) есть доля произвольности1.
Фильмические коннотации, даже самые утонченные и хитроумные, в конечном счете базируются на достаточно простом принципе, который можно сформулировать следующим
!Это утверждение равноценно тому, что эллипс и символ (если рассматривать их глубинный принцип) в кино представляют собой не разные приемы, а составляют скорее присутствующую (символ) и отсутствующую (эллипс) стороны некоторого единого расширенного подхода, с помощью которого фильм, уже только по одному тому, что он вынужден выбирать, что показывать, а что нет, трансформирует мир в речевой поток.
==103
образом: визуальный или звуковой мотив (или сочетание визуальных и звуковых мотивов), однажды определенный в своем точном синтагматическом местоположении в тексте (фильме), в дальнейшем, расширив область своего значения, может приобрести вес больший, чем тот, каким он обладает сам по себе. Но само это дополнительное значение оказывается "произвольным" лишь отчасти, так как этот мотив "символизирует" некоторую общую ситуацию или процесс, частью которого он и на самом деле является в рассказываемой фильмом истории (или о принадлежности которых к жизни известно зрителю). В общем, коннотируемое значение выходит за пределы денотируемого значения, но не противоречит ему и не игнорирует его. Поэтому произвольность является лишь частичной.