Материал: Актуальные вопросы современной филологии и журналистики. Ковалев Л.В

Actual issues of modern philology and journalism № 2(37) 2020

7. Zhitomirsky K.G. Criticism of school grammar//Pedagogical collection. 1894. №10. P. 281-

309.

8.Borgman A.E. What changes are desirable in the modern setting of teaching Russian language and literature. M .: type. E. Lissner, 1896. 72 p.

9.Cit. By: Rozhdestvensky S.V. Historical review of the activities of the Ministry of Public Education. SPb., 1902. 776 p.

10.Kallash V.V. On the production of Russian language teaching and speech in secondary school. B. m, 1900. 28 p.

11.Trostnikov M.A. To the issue of revision of programs of classical gymnasium// Russian school. 1900. №1. P. 142-166.

12.Trostnikov M.A. To the issue of revision of programs of classical gymnasium// Russian school. 1900. №2. P. 102-117.

13.Brailovsky S.N. To the Reform of School Grammar of the Domestic Language // Pedagogical. 1903. No. 4. P. 327-342.

51

Актуальные вопросы современной филологии и журналистики № 2(37) 2020

АСПЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕКСТА

LITERARY TEXT: ASPECTS OF STUDY

Л.И. Фахрутдинова

ПЕРЕВОД ПОВЕСТИ А. ЕНИКИ «РӘШӘ» («МАРЕВО») Р. КУТУЕМ КАК ФОРМА МЕЖЛИТЕРАТУРНОГО ДИАЛОГА

Российский читатель, не владеющий татарским языком, может познакомиться с творчеством А. Еники только в переводах его произведений на русский язык, поэтому необходим анализ особенностей переводных текстов в аспекте межлитературной коммуникации и диалога. Жанрово-стилистические трансформации оригинала в переводном тексте выявляются на основе их сопоставительного анализа. В основе его взгляд на перевод как форму диалога культур, отражающую взаимодействие не только различных национальных языков, но и художественных моделей мира. Установлено, что Р.Кутуй ориентируется в переводе повести «Марево» на традиции жанра романа. Определены основные направления, в которых осуществляется сотворчество переводчика с автором произведения: происходит изменение принципов и приемов изображения внутреннего мира героев, а также изменение жанра. В оригинале произведения для героя характерна эпическая завершенность, а в переводе характер героя приобретает романную незавершенность. Данные изменения являются попыткой переводчика вписать существующее произведение в контекст русской литературы, а также личностью переводчика. Полученные результаты могут быть использованы в решении актуальных проблем межкультурной коммуникации и диалога, в составлении комментариев к переводам произведений А. Еники для русскоязычного читателя.

Ключевые слова: татарская литература, русская литература, диалог, Р. Кутуй, А. Еники.

L.I. Fakhrutdinova

TRANSLATION OF A. YENIKI’S NOVEL « РӘШӘ » BY R. KUTUI AS A FORM

OF CROSS-LITERARY DIALOGUE

The Russian reader, who doesn‘t know tatar language, can get to know A.Yeniki‘s works only through their translated versions that is why we need to analyze structural features of and the content of the translated texts in the aspect of cross-literary communication and dialogue. Jenre-stylistic transformations of the authentic work in the translated texts are revealed on the base of their comparative analysis. The base is his view on the translation as a form of the dialogue of cultures, reflecting interaction not only various national languages, but artistic models of the world as well. It is stated that, R. Kutui resorts to the traditions of the novel genre in his translation of the ―Heat haze‖. The main directions in which the cooperation of the translator and the author of the work is carried out are revealed: depiction of the

____________________________

© Фархутдинова Л.И., 2020

52

Actual issues of modern philology and journalism № 2(37) 2020

inner world of the character and the genre is changed. In the original work the hero is characterized by epic completeness, and in translation hero‘s character of gets novel incompleteness. These changes are explained by the translator's attempt to fit an existing work into the context of Russian literature, as well as by the translator's personality. The results obtained can be used in the solution of current problems of intercultural communication and the dialogue, in the preparation of the comments to translations of A.Yeniki‘s works for the Russian reader.

Key words: tatar literature, Russian literature, dialogue, A. Yeniki, R. Kutui.

Перевод и переводоведение в XX веке стали междисциплинарными направлениями, важнейшие аспекты которых изучают представители различных наук. Ученые отмечают, что перевод, который является одной из форм существования художественного произведения, выявляет новые смыслы в оригинальном тексте. Восприятие переводного текста определено сложным взаимодействием субъективного и объективного факторов, в том числе близостью культур и языков оригинала и перевода, профессионализмом и компетентностью переводчика, своеобразием стиля и жанра переводимого произведения, спецификой эпохи, в который совершается перевод и т.д.

Перевод, его классификация и функции были предметом исследования многих лингвистов и литературоведов, таких как: М.П. Алексеев, А.В. Федоров, Е. Эткинд, Г. Гачичеладзе, П. М. Топер, К.И. Чуковский, Ю.Л. Оболенская, В.С. Виноградов, В. Н. Комиссаров, Р. Якобсон, М.Л. Гаспаров и многих других.

Исследователь Ю.Л. Оболенская, определяя содержание перевода, его цель и функции, а также рассматривая разные подходы к переводу, отмечает особую форму единства произведения и перевода: «Диалектическое единство литературного произведения и его перевода предполагает взаимодействие, взаимовлияние двух (или трех, в случае перевода с языкапосредника) языковых картин мира, двух языковых и художественных систем, двух концепций действительности (авторов оригинала и перевода)» [1; с. 563] Перевод, как считает исследователь, является интерпретацией оригинала и представляет собой вторичную коммуникацию, в которой одной из важнейших составляющих выступает личность адресата.

П.М. Топер указывает на противоречивость, диалектичность понятия перевод, а также подчеркивает его особую роль в истории мировой культуры: «Он представляет собой «службу связи» в самом высоком и непосредственном смысле слова – связывает между собой, знакомит и раскрывает друг другу разные национальные культуры, далекие и близкие, молодые и древние, разделенные временем и пространством, традициями и обычаями. Он делает общую картину мира богаче, разнообразнее, ярче; в то же время он способствует нарушению однородности каждой из культур; обогащая их «чужими» импульсами, он мешает видеть их первородную субстанцию. Эта субстанция не исчезает, но перевод участвует в еѐ историческом движении» [2; с. 245].

В науке выделяются различные стратегии перевода в зависимости от коммуникативной ситуации, цели перевода, типа текста и т.д. Однако в большинстве работ ученых перевод рассматривается как форма межкультурной коммуникации и выделяются такие признаки перевода как: адекватность, эквивалентность, полнота и верность передачи оригинала. О переводе как форме межлитературного диалога, отличающейся от межкультурной коммуникации, стали говорить совсем недавно (Я.Г. Сафиуллин [3; с. 15-31], А.З. Хабибуллина, [4; с. 55-62], Э.Ф. Нагуманова [5; с. 137-139].

По мнению исследователя Я. Г. Сафиуллина, межлитературный диалог, в отличие от коммуникации, содействует обмену образами, художественными формами, идеями, а также иными эстетическими ценностями. «В диалоге – признание каждым из его участников другого (иного, чем он сам) и совместный путь к знанию, смыслам, не обязательно завершающийся согласием» [3; с. 23]. Важнейший критерием, по которому перевод можно рассматривать как форму межлитературного диалога, по нашему мнению, является сотворчество переводчика с автором произведения.

53

Актуальные вопросы современной филологии и журналистики № 2(37) 2020

Повесть А. Еники «Рәшә» («Марево») вызвала в критике того времени бурную дискуссию, участники которой разделилась на два противоборствующих лагеря. Одни были приверженцами старых критериев и отмечали, что А. Еники в своем творчестве описывает в большинстве своем отрицательных героев, уделяя мало внимания положительным, а также рисует неприглядную сторону существующей действительности: «Автор проявляет сухую объективность по отношению к тунеядцам, различным серым трутням, обладающим такими характеристиками как обывательство, подхалимство и собственничество. По нашему мнению, ошибка писателя – в неспособности изобразить отрицательные образы достойными ненависти, в недостаточной мере обвинения преступности <…> В произведении автор старается возвысить не настоящих героев нашего времени, но развратных, духовно бедных людей, калек; в творчестве А. Еники наблюдается чрезмерное увлечение в изображении половой распущенности, курортного флирта, дачной суеты, семейных неурядиц, притимитивных переживаний» [6; с. 33-36]1. Другие же, сторонники творческого подхода, говорят об особенности философии главного героя произведения, отмечают его двойственность: «Еникееву удалось создать образ обывателя, который умело скрывает за внешней «деловитостью» свою действительную сущность, свою духовную нищету» [7; с. 192],; «Зуфар Сабитов далек от ставшего шаблоном в иных произведениях типа пройдохи-снабженца. Это живой человек со своими слабыми и сильными сторонами. Автор не боится показать, что природа наделила Сабитова неплохими задатками. <…> Сабитов способен на искренние душевные движения и всем сердцем тянется к артистке Рашиде – чистой и цельной натуре. Но он живет двойной жизнью и чем дальше, тем больше эта двойственность мстит ему самому» [8; с. 247-248].

Исследователь Д. Ф. Загидуллина отмечает психологизм повести как важнейшую особенность ее художественно-эстетической природы, а также выделяет использованные автором принципы и приемы изображения внутреннего мира героя: «Философская позиция автора определяется типизацией героев, психологизмом, использованием символов, психологических приемов, и найденный читателем голос автора усиливает духовное содержание произведения; в повестях «Марево» и «Болотный цветок» автор разделяет духовно богатых и стремящихся к материальному богатству людей, и раскрывает читателю их философию, психологию, взгляд на мир и его объяснение» [9; с. 196].

Р. Кутуй вступает в сотворчество с автором произведения в повести «Рәшә» («Марево») по двум направлениям.

Во-первых, в переводе меняются исходные принципы и приемы психологического изображения героев. Доминирующей в повести «Рәшә» («Марево») является нарраториальная несобственно-прямая речь с преобладанием голоса повествователя, дающего характеристику мыслям и чувствам героя. Таков, например, эпизод, показывающий, как Зуфар разрывается между двумя противоположными чувствами – влечением и воздержанием: «Вообще, он не мог не думать о Рашиде. В этом вдохновленном раздумье есть и тоска по Рашиде, и восхищение ею, и желание обладать, но даже долгие размышления не дают полностью понять утонченную душу артистки и всей душой полюбить еѐ. Как говорится, душа желает, но греховность не отпускает и до настоящего времени он продолжает жить между тоскливым влечением и настороженным воздержанием» [10; с. 279]. Повествователь показывает мысли и чувства героя, но истинное его эмоциональное состояние скрыто в подтексте. Однако есть немало эпизодов, в которых точка зрения героя противопоставлена «голосу» повествователя. Например, Зуфар размышляет о том, стоит ли продолжать отношения с Рашидой: «Зуфар совсем не думал быстро бросать Рашиду. Для чего бросать? Не должна ли у такого как он одиночки, быть «отрада для души»? Как ее там называют, кажется, любовница?

1 Здесь и далее перевод выполнен автором статьи. В квадратных скобках ссылка на текст оригинала.

54

Actual issues of modern philology and journalism № 2(37) 2020

Да, точно, она! <…> Нет, нужно не только не бросать, но и оберегать в любом случае, и не только оберегать, а и уважать») [10; с. 325]. Ирония состоит в сочетании двух диаметрально противоположных тонов повествования – сухого, серьезного тона героя («Зөфәр Рәшидәне тиз генә ташларга һич уйламый иде» [10; с. 325]) и иронического тона повествователя, который выражается в совмещении взаимоисключающих понятий – «любовница» и «уважать, оберегать», то есть наблюдается неожиданный переход от одной мысли к другой.

Помимо несобственно-прямой речи активно используется внутренний монолог. Внутренние монологи Зуфара Сабитова отличает логичность, сдержанность, рассудочность, эгоизм, большое количество аргументов. Вот как он размышляет о возможности брака со своей любимой: «Но вместе с тем он пришел к важному выводу: нет, Рашида не достойная жена для него! Он, неженатый парень, не сделает любовью всей своей жизни довольно ветреную женщину, брошенную каким-то пришлым человеком! Когда придет время, такому как он человеку, найдется нетронутая, невинная как цветок девушка…» [10; с. 325]. Внутренний монолог обнажает истинные мысли, настоящее лицо Зуфара, рассматривающего женщину не как полноценную личность, а как средство для достижении своих целей. Обращает на себя внимание и обилие восклицательных конструкций во внутренних монологах героя, в которых происходит слияние голосов персонажа и повествователя. Они служат средством выражения эмоционального состояния персонажа, а также усиливают психологическую емкость образа. Большое количество вопросов свидетельствует об ожиданиях и предположениях Зуфара о будущем, желании понять мысли и чувства Рашиды, сомнениях и неопределенности: «В последние дни Зуфара начала беспокоить одна идея, она охватила его мысли: если он возьмет да и женится на Рашиде, а? Не глупая и пустая ли это мечта?.. Возможное ли дело, нужное ли, все ли будет хорошо?») [10; с. 428]. Если в начале произведения в монологах мы наблюдаем решительность и настойчивость, что подчеркивается обилием утвердительных и побудительных предложений, то в конце повести герой переживает сомнения и нерешительность, что выражается в обилии вопросительных предложений и риторических вопросов.

В переводе Р. Кутуя основной является нарраториальная несобственно-прямая речь с доминированием голоса повествователя. Размышляя об отношениях со своей возлюбленной, в оригинале произведения герой испытывает страдание, боль от сказанных Рашидой слов (об этом в оригинале свидетельствуют фразы «йөрәген өтеп ала, кәефен боза, дөньясын караңгылатып җибәрә» [10; с. 419] (в подстрочнике – «они неожиданно обожгли его сердце,

расстроили, омрачили жизнь»)), но в то же время и желание не поддаваться отрицательным чувствам («Ачу китергеч хәл!.. <…> Юк, булмый, ярамый болай!» [10; с. 419] («Возмутительное дело! Нет, так не получится, так нельзя!»)), доказать свою состоятельность («Неужели, ул үзенең нинди әйбәт, шәп кеше булуын шул бала табигатьле, наивный хатынга гына аңлата алмас?» [10; с. 419] («Неужели, он не сможет объяснить этой наивной женщине с ребяческим характером то, какой он хороший, замечательный человек?»)). В ориги-

нале произведения эти переживания передаются средствами подтекстового психологизма. В переводе Р. Кутуя используется иной, явный, принцип психологизма: раскрывается полный спектр чувств, царящих в душе главного героя, – это и уныние, и страдание, терзания души

(«Даже в минуты, когда он предается своим самым любимым мечтам, в голову лезут эти тихие, вымученные болью слова, заглушают другие мысли, жгут сердце… И радужное настроение испорчено; серым, вязким мраком опутывается жизнь, и будущее, как в ту-

мане…» [11; с. 211]), но также и негодование от того, что его душа, человеческие качества были так недооценены, даже несколько принижены героиней («Наконец, возмутительно!

Неужели он не в силах доказать наивной женщине, с детской душой, что он не так плох, и стоит недешево, что он крупный, значительный человек, что он – личность! Не-ет, голубушка, его так просто не возьмешь! Он не из тех, кого куснешь, да выплюнешь! – с негодованием думал он, вспоминая, как защемило сердце от простых и будто вещих слов Рашиды,

55