В светских кругах к браку и семье относились куда более прозаически. Большинство заключаемых в различных слоях общества, и в первую очередь среди горожан и знати, союзов определялись материальным расчётом. За счёт браков детей решались проблемы земельных владений, недостатка денежных средств и прочие. Так, жена помимо значительного приданого в виде ценностей и земли в некоторых случаях могла принести и определённые гражданские права, которые передавались законному супругу, а впоследствии наследовались им.
Бракам в ремесленной среде был присущ дух экономического партнёрства. Обычно они заключались в пределах одной или нескольких смежных профессиональных групп и достаточно часто «по свободному и взаимному волеизъявлению». Нередко ремесленное предприятие представляло собой результат инициативы обоих супругов.
Постепенное осознание средневековым немецким ремесленником своей принадлежности к семье «было обусловлено той социальной и хозяйственной ролью, которую она играла и в ремесленной среде», ведь наследуемость профессии являлась одним из основных условий приёма в ремесленные цеха. Например, Иозе Холле из Аугсбурга был принят в состав кёльнского цеха ювелиров благодаря рекомендательному письму, в котором старшины цеха ювелиров его родного города подтверждали, что он является сыном покойного мастера Хайнриха Холле и был рождён в законном браке.
Также семья носила характер своеобразного политического объединения, в основе которого лежал принцип сословности. В случае неравного брака жена следовала состоянию своего мужа. Как правило, ей приходилось опускаться несколько вниз по социальной лестнице, так как для родителей было не слишком-то просто выдать дочь за кого-то из своего социального слоя из-за неимения достойного приданого, боязни нарушить допустимую степень родства и по другим причинам. Вообще хартии, данные отдельным городам, позволяли их жителям заключать браки с любыми лицами, вне зависимости от того, под властью какого сеньора они находились.
После смерти мужа женщина приобретала сословные права по рождению, а опекуном её становился ближайший родственник равного рождения, способный носить меч, «но не родственник её мужа». Особенно ярким доказательством политического характера семьи служил существовавший в рамках ленного права и отсутствовавший в земском праве принцип единонаследия, согласно которому отцовский лен не дробился, а оставался у старшего сына. Таким образом, в руках способного носить оружие наследника-мужчины сохранялась земельная собственность как символ могущества феодала и его семьи.
Дети пользовались правами родителя, занимавшего более низкое положение на ступенях социальной лестницы, и ограничивались в правах наследования. Интересным являлось то, что человек, лишённый прав, тоже имел возможность жениться и даже завести с женой детей, но тогда он обрекал их на крайне мучительное существование, поскольку они приобретали равное с ним рождение, то есть становились фактически бесправными.
Препятствием для вступления в брак могло стать близкое родство, как кровное, так и духовное. В представлениях средневекового человека семья выступала в образе некого живого организма, головой которого являлись муж и жена, соединённые законным браком. Уже в «Салической правде» имелась статья, согласно которой браки наподобие тех, когда мужчина женился на племяннице, жене брата или дяди и т. п., являлись преступными и дети от них не могли считаться законными наследниками . В 506 году брак был объявлен недопустимым при любой степени родства, но чуть позднее, в конце VI века, Папа Григорий VII уточнил ограничение этого запрета седьмой степенью. Не могли вступать в брак родственники по покойным супругам и находящиеся в духовном родстве (крёстные и их крестники). Особенно сложно из-за этого оказывалось найти супругу монарху. Однако запреты соблюдались отнюдь не всегда, что вынуждало церковные соборы то и дело возвращаться к данной проблеме, и, таким образом, в 1215 году на Латеранском соборе для вступления в брак была признана допустимой четвёртая степень родства. Текст же «Саксонского зерцала» даёт нам несколько иные сведения. Полагаем, это связано с тем, что у власти находился Фридрих II Штауфен, то есть мы имеем дело с периодом ожесточённого столкновения между Священной Римской империей и папством. Первая, или «плечевая», степень родства была представлена детьми братьев и детьми сестёр. Далее шли ещё шесть степеней, на последней из которых, «ногтевой», родство заканчивалось, но лишь для наследования, поскольку Папа разрешал вступать в брак лицам, находившимся в пятой степени родства, к чему светские круги относились явно негативно, замечая, что он «не может устанавливать никакого права, которое могло бы испортить наше земское или ленное право».
В целом, по этому поводу не очень-то сильно и волновались, ведь тот, кто в силу каких-либо обстоятельств не мог вступить в церковный брак, вступал в тайный. Судя по всему, именно касательно такого рода союзов в «Саксонском зерцале» говорится, что «если кто возьмёт жену, которую не должен был по праву, и получит от неё детей, а затем они будут как должно разведены, то это не повредит правам их детей, рождённых до развода, а кроме того, ребёнку, которого мать носила».
Процесс заключения брака распадался на три этапа: договор семей, обручение и непосредственное бракосочетание. Все три можно рассмотреть на примере текста «Песни о нибелунгах». В нашем случае первый этап сводится к договорённости между Зигфридом и Гунтером («С Брунхильдою как только сюда вернуся я, Сестру свою дать в жёны тебе даю обет»), второй к обмену Зигфрида и Кримхильды клятвами («Ему не отказала она в руке своей, И знатный Нидерландский король клялся стать мужем ей. //
Когда ж друг другу оба они в том поклялись, Тотчас же крепко-крепко они тут обнялись» ), третий - к венчанию («Уж всё готово было, как сану подобало: Венцы, их одеянья и всё, что надлежало. Когда же там в соборе благословили их, То радостных узрели в коронах всех их четверых»).
Брачные союзы отныне заключались с согласия обоих супругов. «Конечно, не нарушу ни в жизнь я клятвы той И, чем смогу, готов я помочь вам в этом деле», - говорил по этой причине Зигфриду Гунтер. Несмотря на то, что он, как старший брат, за неимением отца являлся опекуном Кримхильды, король всё же должен был получить её удовлетворительный ответ на идею задуманного предприятия, что он затем и делает. Напротив, согласия со стороны родителей, сеньора и Церкви для вступления в брак в период Высокого Средневековья уже не требовалось, хоть оно и считалось желательным.
То, что для бракосочетания требовалось согласие как жениха, так и невесты, не меняло того обстоятельства, что большинство заключаемых в среде рыцарства союзов по-прежнему определялись расчётом, материальным либо политическим. Это прекрасно показано на примере помолвки Гизельхера с дочерью Рюдегера и Готелинды. В тексте «Песни о нибелунгах» они признаются равными по знатности, что ко времени написания «Песни о нибелунгах» являлось скорее исключением (всё-таки речь идёт о лицах королевской крови). Обычно же, как мы уже говорили, выходя замуж, невеста опускалась немного вниз по социальной лестнице из-за невозможности собрать достойное приданое или боязни нарушить разрешённую степень родства.
С одной стороны, в рассматриваемом нами фрагменте XXVII авентюры со стороны братьев жениха невесте были обещаны земли и бурги («Они земли и бургов дать обещались ей», взамен чего её отец давал за ней богатое приданое («А у меня нет бургов... Я серебра и золота за дочкой столько дам, Лишь сколько б сотня сумных коней свезти могла, Чтоб с честью сообразным тот дар его родня нашла».
Очень интересна материальная составляющая такого союза. Согласно древнегерманскому обычаю покупку невесты заменяла уплата её отцу покупной цены, которую он передавал дочери после того, как брак заключался. Теперь же, по каноническому праву, муж должен был дать своей жене так называемый «утренний дар» - подарок на утро после первой брачной ночи («Как утренний подарок достаться должен был он ей» ), составлявший приблизительно четверть всего недвижимого и движимого имущества жениха. Дары эти как бы являлись собственностью жены, но между тем находились под контролем мужа, и женщине, таким образом, не разрешалось отчуждать ничего из «своего» имущества без согласия на то супруга. В случае развода, разделения или смерти мужа жена обычно получала всё подаренное обратно (если жена умирала раньше, «подарок» снова становился собственностью мужа), причём в последнем случае это называлось «вдовьей долей», которой вдова, не состоявшая под опекой родичей, распоряжалась самостоятельно («Клад тот принадлежит ведь ей; Так как же помешаю я в том сестре моей?»), и дополнялось «женской долей», включавшей в себя домашнюю утварь, предметы личного пользования и украшения.
С другой стороны, есть вероятность того, что Хаген, родной дядя бургундских королей, рассчитывал скорее не на длительный брак Гизельхера, а на приобретение союзника в предстоящей борьбе. Здесь налицо политический расчёт.
Что касается разводов, то статьи церковного и светского законодательства сильно разнились. На Карфагенском соборе в 407 году развод объявлялся Церковью возможным лишь в тех редких случаях, когда христианка была замужем за еретиком, иудеем или же язычником. К примеру, Кримхильда вполне могла развестись с Этцелем, который вообще сомневался, пойдёт ли она за него замуж, говоря: «Она мне не чета, / Ведь я ещё язычник и нет на мне креста, / Она же христианка и вряд ли согласится». А вот в то время, когда была написана «Песнь о нибелунгах», ей удалось бы, согласно церковному законодательству, в лучшем случае отделиться (что было тоже крайне сложно) от мужа. «Разделение состояло просто в раздельном проживании, иногда оно включало и раздел собственности, причём разделённые пары не имели права потом соединяться вновь». Основанием для этого могло стать, в частности, признание его еретиком (а кроме того обнаружение факта родства с ним, излишняя жестокость с его стороны, проматывание им совместной собственности, проказа, импотенция или отказ от сексуальных отношений). Но развестись с ним она не могла.
Светское законодательство, вопреки строгому законодательству церковному, чаще разрешало разводы, причём как по инициативе мужа, так и по инициативе жены, хотя в последнем случае, разумеется, более неохотно.
По светскому же законодательству жена могла развестись с мужем, если он совершил убийство, осквернил могилу или прибегнул к колдовству, но не на основании измены, пьянства или игры в карты. Замуж после этого она смогла бы выйти спустя пять лет после развода, но если муж был оставлен ею за несерьёзные прегрешения, то никогда. Муж, согласно праву разведённый с женой, не мог лишить её пожизненного содержания, «которое он ей предоставил в своём имуществе» . Жена, законным образом разведённая с мужем, сохраняла право пожизненного пользования его земельной собственностью, свою долю продуктов и женскую долю. Всё то, что она принесла мужу и что мужем было ей обещано, «когда они только сходились», должно было быть ей передано.
В некоторых случаях брак могли признать недействительным и аннулировать (если вскрывался факт кровного или духовного родства супругов, повторности брака кого-либо из них или если муж страдал половым бессилием), а до XII века, согласно церковному законодательству, женщина могла повторно выйти замуж и в случаях, когда был установлен факт смерти её супруга в крестовом походе, на войне и т. п. или же его пленения, при котором не оставалось ни малейшей надежды на возвращение. Если муж каким-то чудом приходил обратно, то состоящая в повторном браке жена должна была к нему вернуться. С XII века вступление в повторный брак становилось возможным лишь при аннулировании первого брака по причине родства. Прекрасной иллюстрацией этому служат строки старонемецкой «Баллады о Генрихе Льве», записанной в XVI веке и подвергшейся многочисленным обработкам. Когда сатана сообщает герцогу о том, что его жена в Брауншвейге вновь выходит замуж, тот отвечает: «Её ли винить? Миновало семь лет. / Дай мне повидаться с женою /
И делай что хочешь со мною!» Когда же по возвращении жена видит его, она восклицает следующее: «Вернулся мой Генрих! Мой верный супруг! Навеки отныне мы вместе!».
К слову сказать, в тексте «Саксонского зерцала» не упоминается ни единого основания для развода за исключением браков, совершённых не по праву, когда один из супругов, к примеру, вводил в заблуждение другого касательно своей принадлежности к тому или иному сословию, но можно предположить, что набор был стандартный: для мужа - прелюбодеяние жены, занятие ею проституцией, чародейство; для жены - совершение мужем убийства, осквернение им могилы, колдовство. Последний пункт в обоих случаях особенно логичен, так как всякого, «кто связан с волшебством или с отравлениями, если его изобличат, следует сжечь на костре», а поскольку «изобличали» практически всегда, то один из супругов, либо муж, либо жена, в любом случае стал бы вдовым и смог бы повторно вступить в брак, так что смысла тянуть тут не было - лучше уж сразу развести.
Но, судя по всему, изредка случалось и такое, что просящий не получал согласия на развод у светского суда. В связи с этим в одной из статей упоминается забавный прецедент, когда муж, во всей видимости уже не знавший, куда бы подеваться от ненавистного ему брака, без согласия со стороны своей жены отправился в монастырь, а она вернула его из монашеской жизни по церковному праву. Получилось так, что и Церковь, на которую он так рассчитывал в этом деле, не оправдала ожиданий горемыки- мужа.
Мужчина мог вступать в повторный брак столько раз, сколько ему вздумается, «если даже у него три жены умерли или четыре, или больше» . То же касалось и женщин. Любопытно упоминание в только что указанной нами статье связи между повторным браком и смертью супруга. Есть смысл предположить, что если жена или муж умирали, то оставшийся в живых супруг мог вступить в повторный брак когда угодно, а вот если дело происходило после развода, то устанавливался срок, лишь по истечении которого можно было заново вступать в брак.
В тексте «Саксонского зерцала» отсутствует информация о возрасте согласия, однако же, вероятно, для мужского пола он совпадал с началом поры юношества по Земскому праву, т. е. с двенадцатилетним рубежом, а для женщин, возможно, наступал чуть раньше. Многими исследователями отмечается значительная возрастная разница супругов, состоящих в браке. Наиболее часто, по их мнению, в Средние века встречалась модель «престарелый муж - юная жена».