Устойчивость господствующей феодальной системы обеспечивал и свойственный средневековому праву принцип охраны прав будущего наследника. Для заключения ряда сделок, связанных с отчуждением имущества, требовалось его согласие. Такое же значение имело и «право ожидания», которое закреплялось за определённым лицом на случай, если лен оказывался свободным из-за неимения наследника.
Было установлено множество ограничений права наследования для разных категорий лиц в зависимости от того, к какому сословию они принадлежали, какого были пола, профессии, моральных и физических качеств и т. д. Так, отдельные правила устанавливались для лишённых прав и священников. Уроды, карлики и дети-калеки не получали ни наследства, ни лена. Немые, безрукие, безногие и слепые не наследовали по Ленному праву, но наследовали по Земскому. Неблагородные не могли оставить после себя военное снаряжение и оставляли лишь обычное наследство. Министериалы не могли передавать и получать наследство «вне пределов власти своего господина». Если у наследодателя из числа министериалов не было сыновей, его имущество автоматически переходило к его господину.
Препятствием на пути принятии наследства становился, во-первых, так называемый «посмертный побор», отчуждаемый господином после смерти крестьянина из оставленного им наследства. Он взимался в натуральной форме и составлял около трети имущества. Во-вторых, феодал брал с наследника и побор в денежной форме «за «допуск» к наследству». Вплоть до Реформации и Крестьянской войны, по словам Фридриха Энгельса, крестьянин «не мог ни вступить в брак, ни умереть, без того чтобы господин не получил за это деньги» . Это нашло отражение в частности и в программе «12 статей».
Города отчаянно сражались за право не платить данный побор. Зачастую им сопутствовал в этом успех. Например, в «Привилегии, данной Генрихом V городу Шпайеру» от 14 августа 1111 г. мы видим именно такой случай. Генрих V при содействии князей в день похорон своего отца императора Генриха IV с целью обеспечения ежегодного помина души последнего освобождает всех живущих в указанном городе от посмертного побора, «наихудшего и непосильного», из-за которого «весь город находится под угрозой крайней бедности». После смерти горожанина, согласно этой привилегии, запрещалось брать что-либо из его имущества, и даже кухонную утварь. Он обретал «свободную власть оставлять своё имущество своим наследникам или отдавать на помин души своей, или кому- либо дарить». Важность данного завоевания показывает то, что привилегия эта была записана золотыми буквами на фасаде местной соборной церкви.
Огромное значение в деле наследования имели принципы сословности и законнорожденности. Так, право не только на военный щит отца, но и на отцовское и материнское наследство сохранял лишь ребёнок, имевший равное происхождение со своей матерью или высшее. Если же по происхождению он оказывался ниже, то, имея право отца, а не матери, не мог претендовать на наследство её или какого-нибудь родственника по материнской линии, а учитывая, что «никто не может приобрести иное право, чем то, что свойственно ему по рождению», человек, согласно «Саксонскому зерцалу», мог получить наследство лишь от того, кто был, как минимум, равного с ним сословия.
В системе права Германии рассматриваемого периода, как и других стран континентальной Европы, происходил «процесс юридического закрепления свободной передачи представителями господствующего класса движимого и недвижимого имущества своим прямым наследникам независимо от источника происхождения данной собственности», будь то условное владение (бенефиций либо феод) или наследуемый аллод.
«Саксонское зерцало» признавало исключительно наследование «по закону». Круг лиц, что призывались, как мы видели выше, к наследованию по закону, «определялся кровным родством и простирался до 7-й степени родства». Наследование по завещанию, свойственное римскому праву, оно категорически отвергало. Лишь духовные лица, жившие по римскому праву, могли составлять завещания. В церковных кругах свобода завещания даже приветствовалась, поскольку подразумевала завещания в пользу церковных учреждений. Однако, несмотря на указание в рассматриваемом нами сборнике законодательства на неосновательность притязаний на наследство не на основе родства, а на основе обещаний наследодателя, в реальной жизни из такого положения зачастую находили выход. С этой целью заключались договоры дарения, усложняемые такими условиями, которые при жизни приносили дарителю минимальный ущерб в его имущественных интересах и проявляли себя только после его смерти, т. е. договор этот являлся как бы замаскированным завещанием. Тут действовала оговорка о действительности обещания дарения в случае смерти наследодателя, если оно было засвидетельствовано в суде.
Вне всякого сомнения, несмотря на то, что «Саксонское зерцало» получило широкое распространение во многих городах и землях средневековой Германии и продолжало сохранять своё значение вплоть до 1 января 1900 года, когда в силу вступило «Германское гражданское уложение», оно всё же сталкивалось и с некоторым противодействием. Имелись определённые противоречия между нормами обычного права и общеимперского законодательства, содержавшимися в «Земском праве», и городским правом отдельных городов. Это касалось и вопросов наследования. Так, в Любеке, Кёльне, Брауншвейге, Магдебурге и Франкфурте, где господствовала также и система торгового права, завещательные акты были делом вполне привычным, особенно ближе к середине XIV века.
Местные бюргеры стремились «к свободному распоряжению наследственным имуществом и приобретённой недвижимостью, которые ещё в начале столетия рассматривались как исключительная принадлежность родственной группы». Достаточно частыми были случаи, когда в присутствии свидетелей, и в том числе родственников, завещатель объявлял завещаемую им недвижимость приобретённой лично им на его средства, а потому составляющей его «движимое имущество», с которым он может обходиться так, как ему вздумается. Так, Хардвик из Кёльна отдаёт в приданое своей жене Юте дом. Причём его дочь Отерна и сын Людовик соглашаются на это, хотя, согласно сделке, наследство перейдёт к ним лишь в случае, если Юта умрёт без наследников.
В городской ремесленной среде, где большое значение имел брак как тип экономического партнёрства, в случае отсутствия детей мужья завещали мастерские жёнам, а жёны мужьям - своё имущество. К слову сказать, городское держание являлось по сути своей наследственным. Уже с XII века при заключении горожанами какой-либо связанной с недвижимостью сделки никакой верховный собственник, в пользу которого нужно было уплатить установленный чинш, не упоминался.
Получение наследства в городах было и способом улучшить своё положение в случае, если, к примеру, умирал глава семейства или же нужно было как-то расплачиваться с долгами. Так, в Кёльне Гизела и её дети, чей муж и отец умер, предоставили другой семье свою таверну на условии, «чтобы в первый год она получала вследствие этого плату, и если год спустя в течение месяца ей не будет уплачено, то ровно через год эта таверна будет сохранена к её выгоде, и так во все последующие годы, покуда не будет уплачено». А Герберт, тоже проживавший в Кёльне, будучи доведённым до отчаяния, «передал неким своим друзьям Генриху и Рудольфу своё наследство, которое он держит от аббатисы Вилецензы, однако так, чтобы они ежегодно платили 24 солида, как делал Герберт: 1 солид - в казну епископа, 23 - той же аббатисе».
В общем, больше всего внимания в «Саксонском зерцале» уделяется наследственным отношениям. Причина этого - стремление закрепить систему феодализма с присущими ей феодальной собственностью и феодальной семьёй. Главное место в наследственном праве занимало наследование ленов. Наследник должен был отвечать за долги и присягу наследодателя, но не за его преступления. Принятию наследства мешали «посмертный побор» и побор за «допуск» к наследству. Существовало разделение наследования по мужской и женской линии, главной задачей чего являлось сохранение земельной собственности во власти наследников, носящих оружие. После смерти наследодателя наследник мог контролировать то, что происходило с причитающимся ему наследством. Для этого ему следовало вступить в переговоры с вдовой. Периоду Высокого Средневековья был свойствен принцип охраны прав наследника. Имелось множество ограничений права наследования. Огромное значение имели законнорожденность и сословность. Средневековое германское право признавало исключительно наследование «по закону». Система завещаний была отринута. Однако же, и в подобном деле как всегда находились обходные пути. К тому же, право городов зачастую противоречило тем нормам наследственного права, которые были изложены в «Саксонском зерцале», а потому получение наследства там являлось способом поправить свои дела.
По окончании этой главы следует сказать следующее. В период Высокого Средневековья быстрыми темпами развиваются как кровные узы, так и узы свойства. Оба этих типа сосуществовали, но имели неоднозначное соотношение в различных средах. Эта двойственность была вызвана, с одной стороны, возникновением обширных аристократических семейных коллективов, а с другой - рецепцией римского права.
Эволюция в области семейно-брачных отношений происходила в условиях, когда крайне сильно было желание знатной верхушки закрепить феодальную систему с её феодальной собственностью и феодальной семьёй.
Главной же задачей этого являлось сохранение земельной собственности в роду. Нельзя не отметить и многочисленные заимствования германского законодательства периода Высокого Средневековья из норм обычного права варварских королевств, а также из римского права.
Также нами был сделан вывод о том, что наследственным отношениям в «Саксонском зерцале» уделяется больше всего внимания, и самая объёмная часть повествования говорит о наследовании ленов.
ГЛАВА II. СОЦИАЛЬНО СЛАБЫЕ ГРУППЫ НАСЕЛЕНИЯ В СЕМЬЕ И В ОБЩЕСТВЕ
§ 1. Положение женщины
В Германии периода Высокого Средневековья степень участия полов в публично-правовых делах определялась особенностями патриархальной структуры общества того времени. Поскольку женщины, наравне со священниками, церковными служками и пастухами, были непригодны к военной службе, а следовательно, не могли носить оружие, сильный пол постепенно вытеснил их из публичной жизни, и это, в свою очередь, привело к тому, что и их правовое положение пошатнулось. Они были лишены ленного права, хотя в исключительных случаях, когда, к примеру, монахиня становилась аббатисой, имелась возможность приобрести у государства права военного щита. Кроме того, помня о любопытстве и наивности Евы, доведшей до греха Адама, а вместе с ним и весь род людской, средневековый человек относился к женскому полу с крайней настороженностью, обвиняя его буквально во всём.
К тому же, одежда женщин, имевшая свойство видоизменяться в зависимости от состояния экономики, в середине XII века значительно удлинилась, что привело в гнев моралистов, находивших такую моду верхом бесстыдства и непристойности. Доминиканца Этьена де Бурбона как и прочих пугали новые моды, когда «размеры одежды гордецов превосходят размеры их тел». Знатные дамы тогда стали носить чересчур пышные платья с «хвостами» («Князей богатых двое (как нам передавали), / Идя за королевой, шлейф госпожи держали / В руках, пока царь в встречу ей шёл»), которыми собирали блох и поднимали тучи пыли, не замечая при этом прячущегося в их складках дьявола.
Долгое время вообще сомневались, а имеет ли женщина душу. Так и не отыскав однозначного ответа на данный вопрос, сильный пол попросту стал доказывать приоритет мужчин буквально во всём. Как результат, мужчины стали считать самих себя воплощением высшей формы жизни, а женщины отнюдь не всегда признавались ими за людей.
Иногда слабый пол всё-таки подавал голос, но в условиях исторического этапа, когда господствующее мировоззрение смотрело на него как на дьявольский сосуд, для того, чтобы его услышали, нужно было соединять в себе признанную всеми святость, дар предвидения, гениальность и несгибаемую волю. По причине этого таких женщин можно было пересчитать по пальцам: в преддверии Высокого Средневековья - Хротсвита Гандерсгеймская, творившая в X столетии, в XII веке - Хильдегарда Бингенская и, наконец, в XIII столетии - Мехтхильда Магдебургская, Мехтхильда Хакеборнская и Гертруда Великая. Остальные женщины либо не могли, либо не хотели сопротивляться происходящему. Отсюда и проистекал уход их в приватную сферу.
У вытеснения женщины из публичной сферы в приватную и связанного с этим ухудшения её юридического статуса были и другие причины. Во- первых, доброжелательно относившееся к женщине варварское законодательство вытеснялось возрождавшимся римским правом, в результате чего приоритет наследования по мужской линии укреплялся, а контроль за концентрацией собственности, и особенно земельной, внутри семьи усиливался. Во-вторых, система бенефициев предполагала выполнение феодальных служб, а обеспечивать судебную, фискальную и военную службу с земельного владения было проще мужчине. В-третьих, центры образования перемещались из монастырей в университеты, куда был закрыт путь женщине, и это препятствовало её интеллектуальному росту.
Вытеснение женщины из публично-правовой сферы обусловило и то, что она больше не могла «быть говорителем и приносить жалобы без опекуна. Это право женщины утратили из-за Калефурнии, которая перед империей была недостойна в гневе, так как хотела добиться своего без представителя». Судя по всему, под этим именем скрывалась скандально известная Гайя Афрания, у Ульпиана самым чудесным образом превратившаяся в Карфанию. По всей видимости, Калефурния - окончательно видоизменённая версия данного имени. Эта особа дожила до второго консульства Гая Юлия Цезаря с Публием Сервилием и являлась женой сенатора Лициния Буккона. Она была знаменита своей склонностью к судебным тяжбам и всегда самостоятельно защищала себя перед претором, но не из-за того, что ей не хватало адвокатов, а по причине того, что чертовка была преисполнена бесстыдства и наслаждалась этим. Гайя Афрания стала ярчайшим примером женского навета и её имя использовали как обидное прозвище для дурных женщин. Каким образом к ней относились мужчины той эпохи, красноречиво характеризует то, что Валерий Максим называет её «чудовищем», а Ульпиан - «бесчестнейшей женщиной».