Таким образом, для традиционного общества характерна высокая роль межличностных связей и доминирование установок общественного сознания (традиции, обычаи, религиозные догмы), создающих общий психический тип, описанный Дюркгеймом. Более подробно проанализируем эти установки.
Личность в традиционном обществе существует только как член коллектива, связь с которым чрезвычайно сильна. Каждый человек в традиционном обществе вправе рассчитывать на защиту и поддержку со стороны коллектива. Потеря связи с коллективом является для носителя традиционного сознания жизненной катастрофой, а изгнание из коллектива - страшным наказанием, социальной смертью. В традиционном обществе, находящемся на стадии докапиталистического развития, связь человека со средствами производства осуществлялась через первичный коллектив, к которому он принадлежал. Так, крестьянин получал земельный надел в рамках общины и по решению общины, ремесленники получали право на производство определенного вида продукта как члены цехов и гильдий. Существует прямая зависимость между жесткостью социальной иерархии, и степенью регламентации трудовой деятельности человека. Так, в индийской кастовой системе представителям различных уровней социальной иерархии предписаны не только виды деятельности, но и способы их осуществления.
В условиях традиционного общества материальное производство ориентировано на обеспечение исторически сложившегося уровня потребления. Это означает, что у работника нет стимула интенсифицировать свой труд. Кроме того, в этом обществе нет непосредственной связи между уровнем материального благосостояния и социальным положением человека. Увеличение благосостояния не влечет за собой повышение социального статуса, что отбивает у работника желание трудиться более интенсивно и производительно.
Об этом писал еще М. Вебер: "Человек по своей природе не склонен зарабатывать деньги, все больше и больше денег, он хочет просто жить, жить так, как он привык, и зарабатывать столько, сколько необходимо для такой жизни" [24].
Формы и размеры непосредственного потребления в традиционном обществе определяются не индивидуальными особенностями потребителя, а его местом в социальной иерархии. "Сама потребность в благах, - отмечает далее М. Вебер, - не зависит от произвола индивидуума, но приняла с течением времени внутри отдельных социальных групп определенную величину и форму, которая теперь уже рассматривается как неизменно данная. Это идея достойного содержания, соответствующего положению в обществе, господствующая над всем докапиталистическим хозяйствованием" [24]. Тот же принцип демонстрации социального статуса мог определять низкий уровень потребления социальных низов. Так, в Индии для низших каст были введены определенные ограничения на потребление некоторых продуктов, на использование железных изделий.
Неравенство в уровне потребления и отчуждение от непосредственного производителя до двух третьих продуктов труда, характерное для традиционного общества, как подчеркивает Н.Н. Зарубина [51], не воспринималось как социальная несправедливость, так как было основано на изначальном неравенстве в социальном статусе. Противоречие между личными интересами работника и интересами коллектива преодолевается через весьма стабильную психологическую установку, заключающуюся в том, что работник обязан производить общественный продукт. Невыполнение этой обязанности расценивалось в традиционном сознании как нарушение соответствия занимаемому в иерархии месту и дерзкий вызов обществу. Вся история социальных движений, восстаний, войн в традиционном обществе свидетельствует о том, что источником возмущения была не социальная система, а отклонения от нее. Сам принцип социальной иерархии считался чем-то естественным, богом данным, протест был направлен не против него, а против эгоизма, безответственности, жестокости социальных верхов, которые "не по чину берут".
Итак, важнейшей чертой традиционного социума и сознания был иерархизм, то есть строгое соответствие места в социальной иерархии и участия в потреблении и распределении продуктов труда. Объем этого продукта был более или менее стабилен, так как уровень развития производительных сил оставался практически неизменным. Уверенность в получении от этого общего продукта той доли, которая соответствует статусу в социальной иерархии, не способствовала стремлению увеличить свое благосостояние. Желание личного обогащения в такой системе ценностных координат воспринимается как посягательство на справедливость.
Работник в традиционном обществе неразрывно связан не только со своим социальным, но и с природным окружением. Средства производства воспринимаются как непосредственное продолжение труженика, его внутреннего мира. Единство субъекта труда и объектов его деятельности приводит к особому пониманию отношений собственности. В традиционном сознании закреплено представление, согласно которому собственным может быть только или результат труда или его средство. Так, несмотря на угрозы сурового наказания, средневековые крестьяне рубили деревья и охотились в лесах феодала, потому что присвоение такого продукта не расценивалось ими как нарушение прав собственности. Все объекты внешней среды, не являющиеся результатами чьего-либо труда, в традиционном сознании в принципе не могли ассоциироваться с отношениями собственности.
Своеобразно и отношение к богатству в традиционном обществе. Накопленные материальные ценности не рассматривались как средство их дальнейшего преумножения, а являлись, скорее, свидетельством талантов своего владельца, указывали на его мудрость, могущество, отмеченность милостью бога. Богатство в традиционном обществе имело смысл как индикатор и отчасти предпосылка позиции в социальной иерархии.
Важным фактором, повлиявшим на понимание собственности, богатства и всей трудовой деятельности в целом, стало распространение в европейской культуре христианства. В христианской этике богатство рассматривается не как признак человеческого достоинства, а как источник скупости, праздности, алчности, представляющихся сознанию христианина тягчайшими пороками. Собственность, хоть и оправдывалась церковью как неотъемлемая часть общественного устройства, но понималась как серьезное препятствие к достижению духовной чистоты. И, напротив, в средневековом христианском этосе "нищета была не вынужденным состоянием, из которого желательно было бы выбраться, а состоянием самоотречения и отвержения мира, и поэтому нищенский промысел был неотъемлемым элементом средневековой общественной практики. Не богатство, а нищета, прежде всего нищета духа, смирение - идеал средневекового общества" [41, c. 252].
Стремление к материальному благополучию не рассматривалось в христианстве в качестве добродетели, а считалось бесполезной суетой, отвлекающей от духовного совершенствования. Материальные мотивы в труде становятся менее значимыми. Более важным нравственным критерием при оценке трудовой деятельности было следование работника принципам христианской этики, а не его экономическая продуктивность.
Таким образом, традиционное общественное сознание включало в себя следующие принципиальные позиции:
иерархизм и традиционализм социальной жизни;- приоритет коллективного над индивидуальным;
преобладание эмоционально-оценочного восприятия действительности над абстрактно-рационалистическим.
Учитывая вышеперечисленные позиции, перейдем к рассмотрению модели трудовой мотивации, характерной для традиционного общества.
Заслуживают интереса суждения Т. Парсонса о специфике традиционного общества в отношении трудовой мотивации [128]. Как отмечает известный американский социолог, в традиционном обществе всякая деятельность индивида детерминирована его принадлежностью к первичному коллективу. Отсюда следует, что основные социально-статусные характеристики индивида приписываются ему через указанную принадлежность. Индивид занимает строго определенное место в иерархии коллектива, его права и материальное благосостояние ограничены в соответствии с этим местом. Его личностные потребности и интересы подчинены коллективным потребностям и интересам, то есть индивид не является автономным и обособленным от коллектива. В соответствии с таким пониманием человека и его места в обществе и формируется особое, традиционалистское отношение к социально-значимой деятельности, в которой вся система мотивов преломляется через призму общественных потребностей. Таким образом, жесткая, не зависящая от субъекта и его стараний, определенность его деятельности приводит к формированию такой мотивации, в которой на первом месте находится коллективный интерес, а жажда обогащения, личная инициатива и стремление к повышению собственного статуса не являются значимыми мотивами.
Основной вывод, который можно сделать на основании вышеизложенного, заключается в том, что в традиционном обществе отсутствовала прямая связь между трудовыми усилиями и вознаграждением за труд. Трудовая деятельность и ведение хозяйства в традиционных обществах не связаны с накоплением и не рассматриваются как путь к богатству. Богатство воспринимается как средство демонстрации социального статуса, но не как самоцель. Следовательно, мотив материального обогащения в труде не мог приобрести в традиционном обществе самодовлеющего характера. Труд понимается как способ обеспечения минимума материальных благ, достаточных для жизни. (В каждом обществе этот минимум понимается по-разному, но это уже другой вопрос).
Важным мотивом трудовой деятельности, как это было отмечено выше, является потребность в труде как факторе развитии производительных сил, потребность в овладении новыми способами более эффективного преобразования природы. В традиционном обществе значимость этого мотива невелика, поскольку в нем традиция играет роль главного средства передачи социального опыта. Трудовая деятельность в традиционном обществе имеет тенденцию к рутинизации (если позволительно использовать этот окказионализм.) Человек традиционного общества перенимает от старших в процессе социализации профессиональное мастерство, навыки ведения хозяйства вместе с орудиями труда, сохраняет их и передает своим детям в практически неизмененном виде. "Хозяйствуют эмпирически, традиционно; это значит: так, как переняли от отцов, так, как этому научились с детства, как привыкли. При принятии решения о том, прибегнуть ли к известной мере, к известному действию, смотрят, прежде всего, не вперед, не на цель, спрашивают не исключительно о целесообразности этого мероприятия, но оборачиваются назад и смотрят на примеры прошлого, на образцы, на опыт" [60, с. 17-18]. Сохранение традиционных орудий и технологий производства, воспроизводство устойчивых форм деятельности оказывается желательным и в духовном плане, поскольку подтверждает незыблемость сложившегося миропорядка и социального строя.
Уровень развития орудий труда в традиционных обществах был, в сравнении с современностью, очень низок, в сфере материального производства господствовал тяжелый, изнурительный физический труд. Правда, трудящийся не имел возможности сравнивать его с чем-то иным и воспринимал существующий порядок вещей как нечто само собой разумеющееся. Когда произошло расслоение традиционного общества на классы, к тяготам, вызванным самим трудом, добавились тяготы внеэкономического принуждения, которое сначала было обусловлено отношениями личной зависимости. Лично зависимый работник вынужден был отдавать своему хозяину какую-то часть произведенного продукта. Говоря обобщенно, чем выше была эта доля, тем большую роль играло физическое принуждение к труду. Так, раб работал в древнем Риме (и не только в нем) под плетью надсмотрщика. Крепостной крестьянин в таком надсмотрщике не нуждался, но, хозяин мог, когда он сочтет необходимым, подвергнуть своего работника физическому наказанию. (Вспомним рассказ И.С. Тургенева "Бурмистр" [167].) Но, в какой бы форме ни выступало внеэкономическое принуждение - в форме прямого физического насилия или в виде косвенного давления на работника - оно не позволяло ощутить труд как источник радости, как способ самореализации индивида. Отсюда - отношение к труду как к наказанию, каре за грехи, что нашло свое классическое выражение в известном мифе о грехопадении.
Как было отмечено выше, важнейшей чертой традиционного сознания является коллективизм, подчиненность человека общественным интересам вплоть до растворения в них личных интересов. С точки зрения трудовой мотивации, коллективизм выступает как фактор, способствующий преодолению у работника отношения к труду как к внешней необходимости. Коллективное мнение поощряет трудолюбие, поэтому у индивида, который ощущает себя частью коллектива, появляется внутренний стимул к добросовестному труду. Труд оказывается фактором, обусловливающим статус индивида в коллективе. Оппозиция "свой - чужой", то есть "принятый коллективом" - "не принятый коллективом" была одним из важнейших системообразующих компонентов сознания члена традиционного общества и определяла всю его социально значимую деятельность, в первую очередь, хозяйственную. Труд и торговля в кругу "своих" предполагали устойчивые моральные регуляторы - не эксплуатировать сверх статусно определенной нормы, помогать, проявлять снисходительность. Для "чужих" не существовало таких моральных ограничений. Поэтому человек стремился сохранить свое место в системе межличностных отношений даже ценой тяжелого труда.
Отношение коллектива к работнику является важнейшим мотивом трудовой деятельности в доклассовом обществе. С появлением отношений эксплуатации и физического принуждения этот мотив стал значительно слабее. Для лично зависимого труженика, изнуренного тяжелейшим трудом, физическими наказаниями и всеобщим презрением, нравственная оценка коллектива уже не является столь же сильным мотивом, как в доклассовом обществе.
Восприятие труда в качестве тяжкого наказания, закрепленное в христианской этике, в условиях жестокой эксплуатации ранних классовых обществ получило благодатную почву для распространения.
Интересен тот факт, что моральная оценка труда христианской церковью носила двойственный характер. С одной стороны, церковь акцентировало внимание на том факте, что "не хлебом единым жив человек", что Христос после крещения не трудился, и безгрешное состояние не является следствием исключительно тяжелого труда во искупление первородного греха и человеческого несовершенства. Христианские теологи более высоко в морально-религиозном плане ставили созерцательную жизнь, тем самым утверждая, что образ жизни духовенства и монашества более близок к христианскому идеалу, чем образ жизни трудящихся. С другой стороны, труд признавался в качестве необходимого занятия человека, во-первых, как средство искупления человеческого грехопадения, во-вторых, что, на наш взгляд, более важно, как средство сохранения органической природы средневекового христианского общества, в котором работники из социально низких слоев были таким же необходимым элементом, как духовенство и дворянство. Именно в сохранении этого единства христианская теология видела цель и смысл труда.