сланий (risâla), к которому я еще вернусь, мы встречаем дру гую весьма интересную оппозицию. Вот что он говорит: «Слово mu'allim (учитель) происходит от 'ilm (религиозная наука). Слово mu'addib (воспитатель) происходит от adab. Итак, мы знаем, что религиозная наука есть „ствол", основа, в то время как адаб — это „ветвь", надстройка. Адаб является моральным воспитанием либо передачей традиции». Будучи прежде всего adîb, Джахиз не боится поставить 'ilm на первое место, посколь ку сам является в какой-то степени также и 'alim. В процитиро ванном отрывке интересным представляется то, что автор делит адаб на две ветви: моральное воспитание и передача традиций, точнее, приобретение знаний в светской области, собственно эрудиции. Однако мы увидим, что адаб у Джахиза означает не что другое и что в этом смысле его невозможно полностью свя зать с этими двумя категориями.
eIlm, религиозной науке, также противопоставляется ma'rifa, светские знания, так что в конечном счете ma'rifa равняется адабу (в смысле riwâya). Можно привести еще один дополни тельный довод, если в этом есть необходимость: книга Ибн Кутайбы, названная «Китаб ал-ма'ариф», является типичным про изведением адаба, а не истории, как считают некоторые авторы.
Таким образом, в III/IX в. adîb — это |
человек, |
чье воспи |
тание и светская эрудиция позволяют ему |
прилично |
выглядеть |
в обществе и даже блистать в нем. Adîb может, кроме того, ос тавить свой след и в истории литературной деятельности, либо передавая слушателям и ученикам разнообразные знания, со ставляющие традицию, либо сочиняя произведения, в которых эти знания упорядочены определенным образом (принцип по следнего часто от нас ускользает) и которые, естественно, при надлежат к жанру, называемому adab, основанному на более высоком уровне общей культуры.
Сочинения ученых, 4ulamâ\ будучи по своей природе утоми тельными, скучными, поучающими и сухими, ограничены своей темой и предназначены лишь кругу избранных. Они являются полной противоположностью сочинениям udabâ', которые отли чаются большей привлекательностью и разнообразием, меньшей формальной упорядоченностью. Они адресованы более широкой аудитории. Общий знаменатель, как принято говорить сегодня, произведений, относящихся к подлинному адабу, сводится к следующему: брать всего понемногу (al-akhdh min kulli shày'in bitaraf), чтобы просвещать, не утомляя, и наставлять, развле кая. Самый простой путь для достижения данной цели — это поступиться глубиной знаний ради широты охвата. Потом по мере возможности следует отобрать из всех доступных источ ников наименее непривлекательные факты и описывать суро вую действительность с помощью анекдотов и хороших стихов. С этой целью Джахиз в «Байан» и «Хайаван» внезапно преры вает главу для того, чтобы развлечь читателя и рассказать ему
64
забавную историю вне всякой связи с контекстом. Развлекать — нередко означает смешить, и меня всегда удивляло, как часто Джахиз пытается оправдать этот смех и тот наивный реализм, который его вызывает. Думается, что эта его настойчивость идет от желания противостоять общей тенденции к серьезно сти. Именно в противопоставление скуке научных трудов он со здал тот тип просвещающей и даже назидательной литературы, которая в то же время является и доступной и приятной, бла годаря своему непринужденному тону, а также отрывкам раз влекательного характера, включенным в текст. К сожалению, арабы запомнили именно этот наивный и ребяческий стиль и, не отдавая себе отчета в том, что Джахиз дал им на самом деле, сочли его чудаком.
После него форма адаба будет обусловлена личными вкуса ми и широтой взглядов авторов, которые, с одной стороны, ста нут либо расширять, либо сужать его рамки, а с другой — очень скоро предадут забвению саму суть этой области знания (апnisyân âfat al-41m). Почти во всех случаях будет забыт именно дух модели Джахиза и останется лишь ее внешняя форма. Од ни, обучая, забудут о развлечении читателя, и появится адаб, в высшей степени серьезный, ограниченный по своей тематике, тщательным образом отобранный. В то же время другие, раз влекая, забудут о просвещении, и возникнет развлекательный адаб, книги для отдыха, представляющие собой сборники анек дотов.
Поскольку серьезные арабисты лишь изредка говорят об адабе такого рода, я считаю необходимым остановиться на нем несколько подробнее. Мы знаем сейчас, что школы музыки и пе ния в святых городах, ставшие известными после принятия исла ма, способствовали, как это ни парадоксально, воспитанию на стоящих острословов, которые впоследствии перебрались в Ирак и воспитали, в свою очередь, профессиональных острословов, отличавшихся разнообразными талантами. Изысканность (zarf), которую автор «Агани» делает одной из отличительных черт Ме дины, умножающей ее славу, стала в III/IX в. привилегией дво ра и аббасидских салонов. Небольшой трактат, озаглавленный «ал-Мувашшаха», является ярчайшим свидетельством этому. Маленькие короли этой эпохи, zurafa', играют вместе с qiyân, рабынями-певицами, значительную роль в том, что нравы ста новятся все более утонченными, и употребляют свое влияние для развития изящной словесности. Кажется, именно в этих кругах зарождаются или имеют хождение анекдоты более или менее скабрезного толка. Эти анекдоты впоследствии связыва лись с именем какого-то знаменитого человека, даже если он и не имел никакого отношения к их созданию. Сейчас уже трудно с полной уверенностью установить их происхождение, но факт существования таких анекдотов неоспорим. Из них составлялись целые сборники. Их можно найти в значительном количестве
5 Зак. 740 |
65 |
даже в самых старых книгах адаба, начиная с Джахиза. Если: судить по историческим свидетельствам, которые я взял на себя труд собрать, эти острословы играли порой завидную роль подле великих мира сего. Свидетель этому Абу-л-'Аббас ас-Саймари, кади и астролог III/IX в., от которого остался лишь большой аст рологический труд. Кроме этого, он сочинил также целый ряд: шуточных произведений, скорее порнографических и непристой ных, чем близких к духу Монмартра. Тот факт, что эти сочи нения полностью не были сохранены, говорит о том, что явное пристрастие некоторых авторов к шутке (я признаюсь, что это очень смелое обобщение) не разделялось открыто всеми мусуль манами, которые по примеру известного кади у Джахиза при всех обстоятельствах сохраняли чопорность, невозмутимое достоин ство и полное безразличие к любому явлению, которое могло бы стать предметом недоумения и, следовательно, исследования. Я убеждаюсь все более и более в том, что hilm является осно вной добродетелью арабов хорошего происхождения.
** *
Другой характерной чертой произведений, которые, не обя зательно имея в своем заглавии слово адаб, относятся более или менее явно к изящной словесности, является то, что в них значительно меньше места занимают воображение и личные* рассуждения автора. Конечно, степень одаренности автора вид на по предисловию и способу подачи материала. Однако основу составляют, так сказать, расположенные пластами источники — вклад поколений, следующих друг за другом. Он тем более значителен, чем древнее сами источники. Нельзя не удивляться, читая книги адаба, такие, как труд Ибн *Абд Раббихи, или даже небольшие энциклопедии, как «Мустатраф» ал-Ибшихи, обилию цитат из Джахиза и Ибн Кутайбы, как будто в этих двух мо делях, столь различающихся между собой, произошел оконча тельный отбор и фиксация знаний, подлежащих передаче, и некоторым образом определен уровень средневековой культу ры. Тут суверенно царит принцип авторитета, уважения к древ ним, подразумеваемый самой этимологией слова адаб. Именно в этой связи возникает проблема воображения и оригинально сти, поскольку адаб все-таки является литературой. Один мой тунисский коллега на днях сказал мне, что все арабские писа-* тели и даже поэты в целом были лишены воображения. Это утверждение можно было бы защитить, однако мне кажется,, что не стоит заходить так далеко. Все же, несомненно, что понятия sunna и ЫсГа, доминирующие в религиозной деятель ности, в равной степени действенны и в области светской лите ратуры. Это проявляется в том, что писатели в своей массе боятся позволить себе свободный полет воображения и поднять ся на уровень подлинного литературного творчества. Это на столько верно, что всякое мало-мальски оригинальное произве-
66
дение тотчас же рассматривается |
арабистами как шедевр. |
К страху перед bid'а добавляется, |
вероятно, еще и некоторая |
леность, поскольку легче, следуя принципам адаба, взять от всето понемножку и за счет этого свести концы с концами.
Мне наверняка возразят, что в рамках адаба существуют
.произведения, составленные не только из цитат, и я первый го тов это признать, поскольку сам Джахиз писал эссе, которым нет равных. Мне могут сказать также, что как только проза за имствует орнаментальные средства у поэзии, она становится оригинальной в некоторых своих проявлениях, и это будет вер но, поскольку макамы ал-Хамазани и некоторых более поздних
.авторов являются результатом похвальных усилий, направлен ных на освобождение от пут традиций. Эти усилия, вдохновляе мые элементами, имплицитно содержащимися в адабе, были на правлены на то, чтобы ввести в литературу оригинальный спе цифически арабский развлекательный жанр, который требовал вместе с тем воображения и таланта. Макама является пред вестницей плутовского романа, и я думаю, что последним ше девром арабской клаосичеокой литературы был «Хадис 'Исы -б. Хишама» Мувайлихи, который смог опереться на традицион ные средства, создавая современное произведение. Можно толь ко сожалеть, что Харири и его соперники свели к словесной
.акробатике этот жанр, заслуживавший лучшей участи.
С другой стороны, обратившись к истории арабской мысли, -существовавшей помимо деятельности философов, прямо свя занных с Грецией, нельзя не удивиться тому месту, которое от водится этическому адабу и его производным в трудах таких -философов, как Абу Хаййан ат-Таухиди и Мискавайх.
В связи с этим замечанием мне пришли на ум слова д'Аламбера в его предисловии к «Энциклопедии»: «Рассматривая про гресс человеческого разума со времен Возрождения, можно об наружить, что он шел в той последовательности, которая явля ется естественной: сначала идет ученость, затем художественная -литература и, наконец, философия». Мне кажется, что араб ская литература в некоторой степени может проиллюстрировать или опровергнуть суждение писателя XVIII в., для которого прогресс человеческого разума находит свою вершину в фило софии, привилегированным представителем каковой он себя ^считает.
Приход ислама a priori ни в коем случае не похож на Ре нессанс, однако их результаты оказались в конечном счете схо жими. Можно с уверенностью сказать, что первые два века хиджры были эрой поисков во всех областях интеллектуальной деятельности, эпохой эрудиции, еще не упорядоченной разумом. Нет необходимости останавливаться подробней на процессе за рождения и развития исламской науки, сфера применения кото рой постепенно делает мусульманскую общину закрытым миром,
.не имеющим выхода вовне. Нет необходимости останавливаться
5* |
67 |
на вспомогательных науках религии: лексикографии, грамма тике, истории, еще примитивной,— науках, начинающих форми роваться на базе непосредственного изучения источников, кото рые собирает множество исследователей. Все собранные учены ми материалы имеют хождение в интеллектуальных кругах различных столиц, и именно там деятельность ученых переходит во вторую стадию: они начинают записывать или диктовать своим ученикам результаты своих исследований. Никогда не из мерить точно роль Асма'и, Абу 'Убайды, Мада'ини и им подоб ных, которых мы знаем по «Фихристу» и по тому немногому, что сохранилось, приложивших столько усилий, чтобы упорядо чить бесформенную массу документов и классифицировать в монографиях, от которых нам остались большей частью только названия, весь материал, относившийся к одному предмету.
Еще сложнее измерить роль, которую сыграли городские образованные люди в той области, что составляет предмет изящной словесности, поскольку осмысление накопленной уче ности было, как и в Европе, коллективным.
Когда собиралось приличное общество, присутствующие высказывали иногда оригинальные мнения по поводу той или иной традиции, критически высказывались по поводу тех или иных стихов и выдвигали идеи, которые они, однако, не запи сывали, во всяком случае, их сочинения, если они и были, до нас не дошли. Тем не менее результаты этой интеллектуальной деятельности полностью не утрачены, так как среди присутст вовавших были и собиратели: Джахиз, несомненно, был один из них, его соперник Абу Хаййан признает, что он занимался подобной записью. И разве Ибн ал-Джаузи не написал «Сайд ал-хатыр» («Охота за идеями»)?
Надо сказать, что деятельность эрудитов была частично вы звана настроениями шуубитов, которым они считали необходи мым нанести ответный удар, подчеркнув значимость элементов собственно арабской культуры. Действительно, во II/VIII в. Ирак наводнили переводы с пехлеви, которые заставили ара бов осознать существование тысячелетней цивилизации в за воеванной ими стране, перед которой бледнеют их собственные достижения.
Произведения, переведенные с пехлеви, имели в основном назидательный характер и были либо историческими, либо эти ческими по своему содержанию. Именно перс по происхожде нию, Ибн ал-Мукаффа, осуществил сложную задачу: придать рождающемуся адабу четкие формы и одновременно создать литературную прозу. Я должен сказать, что его сочинения до вольно-таки тяжелы по форме и общего с адабом у них нет ни чего, кроме содержащихся в них моральных принципов и пра вил поведения. Однако ему принадлежат басни Калилы и Димны. Я писал как-то, что если арабы восприняли благосклонно этот перевод, то только потому, что они нашли в нем в литера-
68