Материал: Фильштинский И.М. (сост.) - Арабская средневековая культура и литература. - 1978-1

турной форме сказки о животных, которые были распростране­ ны среди них. Говоря это, я ошибался, и эта конференция дает мне возможность исправить ошибку: у древних арабов не было сказок о животных, и нет никакой уверенности в том, что «Ка­ лила и Димна» была с энтузиазмом воспринята мусульманами арабского происхождения, составлявшими к тому же меньшую часть аудитории. В этом смысле поучительным является отры­ вок из одного рисала, приписываемого Джахизу («Замм ахлак ал-куттаб») : «Как только писец знакомится с высказываниями Бузурджмихра, завещанием Ардашира, письмами *Абд ал-Хами- да и адабом Ибн ал-Мукаффы, как только он превращает „Книгу Маздака" в источник своих знаний, а сборник „Калила и Дим­ на" в тайную сокровищницу своей мудрости, он начинает счи­

степени позднейший адаб, в частности учебники правил хоро­ шего тона, необходимо заметить, что почти все, если не все, бас­ ни о животных принадлежат персам, среди которых я упомяну Сахла б. Харуна — автора труда «Китаб ан-намир ва-с-са'лаб», один из фрагментов которого только что обнаружил один из моих бывших студентов М. Абдалкадир Махири.

Нужно ли рассматривать коллективные усилия, предприня­ тые во II/VIII в. арабами в гуманитарной области с целью со­ здания любовных романов, названия которых мы знаем из «Фихриста», как попытку сыграть злую шутку с адабом персид­ ского происхождения и перейти в стадию собственно арабской словесности? От этой некогда обильной романтической литера­ туры осталось лишь несколько следов («Маджнун и Лайла», например), разбросанных в книгах позднейшего адаба.

Теперь уже невозможно установить долю индивидуального вымысла, содержащуюся в этих компиляциях подлинных или считающихся таковыми фактов. Поскольку литературная про­ дукция всегда реагирует на потребности читателей и стремится удовлетворить их вкусы, а иногда заставить их принять более или менее длительную моду, то дальнейшее распространение, а потом и исчезновение после IV/X в. списков любовных рома­ нов доказывает, что после того, как они пользовались призна­ нием в течение некоторого времени, их поглотило забвение. Воз­ растающее влияние деятелей религии не могло не сыграть свою роль в этом общем охлаждении по отношению к произведениям, которые, несомненно, считаются и легкими по содержанию, и несколько длинноватыми даже для переписчиков, которые либо забрасывают их, либо, так сказать, режут на куски. Кроме того, произошли важные события, которые придали адабу его окончательную ориентацию.

Много раз говорили и повторяли, что Persia capta ferum

69

victorem cepit, но такая победа, которая могла бы быть окон­ чательной и гибельной для ислама, не имела катастрофических последствий в результате возрождения, возникшего в III/IX в. благодаря деятельности людей, которые ясно увидели эту опас­ ность и с успехом направили свои усилия на ее предотвраще­ ние. Я имею в виду мутазилитов, которые, внезапно сверкнув на небосклоне, были отброшены в тень ортодоксальной реак­ цией до тех пор, пока, к счастью для ислама как религии, серь­ езная опасность не была устранена и умеренные шииты вновь не зажгли факел культуры и адаба.

Мутазилиты, как известно, претендовали на то, чтобы под­ чинить все суду разума, опираясь в пределах ислама на гре­ ческую мысль. Таким образом, противоядие персидскому влия­ нию, как это ни странно, но в то же время и логично, пришло из Греции, хотя известно, что наследство греков в конечном сче­ те имело лишь слабое влияние на образ мыслей среднего му­ сульманина, ту психологию, которую адаб был призван фор­ мировать. В то время как Иран внес в арабо-исламскую куль­ туру морализаторские рассуждения, политические принципы и благодаря Ибн ал-Мукаффе дал толчок светской литературе, которая, не являясь ничем примечательным, все-таки контрасти­ ровала с тяжеловесностью произведений ученых, Греция при­ несла арабам плоды своей философии, логику, метод рассужде­ ний, но ни одного собственно литературного текста. Гомера знали лишь по имени, и не только из-за полного безразличия, но и из-за трудностей, которые испытывали переводчики в связи с поэтическим текстом,— на это недавно указывал Г. Вьет, разыскавший один отрывок, содержащий такое признание в бес­ силии. Частичная неудача попыток акклиматизации греческой мысли объясняется вне всякого сомнения ее экзотичностью, ча­ сто близко подходящей к bid'a. Существует и другой фактор, на который, как мне кажется, недостаточно обращают внимание: надо отметить, что греческая литература была менее счастли­ вой, чем литература на пехлеви, которая с самого начала это­ го соревнования попала в руки переводчика такого уровня, ка­ ким был Ибн ал-Мукаффа, который смог понятно передать поарабски чужую мысль, по правде говоря, относительно простую. Тот факт, что, несмотря на некоторую неуверенность, свойст­ венную всякому дебюту, «Калила и Димна» сразу же была оценена как шедевр, доказывает, что арабы не ощущали это произведение чуждым им. Напротив, ни одно греческое произ­ ведение не было переведено так удачно, и я задаю себе во­ прос, как даже заинтересованные читатели могли читать по­ добные переводы, понимать и правильно интерпретировать их со­ держание. «Поэтика» Аристотеля в переложении Матты б. Юнуса осталась замкнутой в себе, и этим несомненно объясняется то, что она никоим образом не вдохновила арабских критиков. Про­ изведение на гораздо более доступную тему — толкователь сно-

7Q

видений Артемидора Эфесского («Китабта'бир ар-ру'йа»), пере­ веденный Хусайном б. Исхаком и недавно опубликованный Т. Фахдом, без исправлений и дополнений издателя непонятен.

Итак, прозаическая литература в период ее зарождения бы­ ла обязана всем Персии, а не Греции. Поэтому естественно, что сторонники приоритета арабов приложили все свои усилия, чтобы освободиться от такого опасного влияния, превознося арабское наследие и осторожно обогащая его, с тем чтобы создать новые формы адаба. После того как подготовили ма­ териал для строительства этого здания и даже создали его каркас, после того как Ибн ал-Мукаффа придал персидский оттенок его архитектуре, стало необходимым, чтобы дру­ гой художник, готовый принять плюрализм культуры, но убеж­ денный в приоритете арабского элемента, соединил все уже со­ бранные материалы, с тем чтобы закончить начатую конструк­ цию. Этим художником стал, несомненно, Джахиз, который стре­ мился не только придать литературную форму этим материа­ лам, но также, а может быть и прежде всего, извлечь из него концепцию культуры и литературы.

Если бы одной фразой нужно было определить его личный вклад, я бы сказал, что он заключается в выработке программы и метода. Арабские, персидские, индийские и греческие куль­ турные элементы, собранные воедино и соединенные с чисто исламскими науками, создали ту совокупность знаний, которую ни один даже самый энциклопедический ум не мог усвоить це­ ликом. Таким образом, по мнению Джахиза, следовало, не воз­ ражая против того, чтобы мусульмане, которые этого хотели, специализировались в той или другой дисциплине (видно, что он был хорошего мнения о способностях своих современников), пробудить в них интерес к другому, вызвать у как можно боль­ шего их числа стремление овладеть тем, что я назвал общекуль­ турным адабом. Для этого предстояло произвести отбор, опре­ делить дозировку и научить определенной методике работы. Не­ сомненно, не будет преувеличением сказать, что он хотел на­ учить думать, а не заполнить головы информацией. Он нахо­ дил, что термин адаб, который он считал возможным сохранить, больше относится к методу овладения знаниями и рассужде­ ниями, чем к самим знаниям. Здесь я задаю себе вопрос, не прочли ли издатели трактатов Джахиза, по крайней мере в не­ которых отрывках, adîb вместо arîb. Чтение adab, или во мно­ жественном числе âdâb, не внушало никаких сомнений, да и сам Джахиз, кажется, не испытывал никакой щепетильности, расширяя область значения этого термина.

Программа, которую он выдвигал, не была изложена в си­ стематизированной и авторитарной форме. Это было совсем не свойственно его манере, поскольку он сам находился в состоя-

71

нии поиска и считал себя всего лишь интерпретатором, к тому же, я должен заметить, несколько запутавшимся в интересах своего времени. Он намечает общие очертания своей программы отдельными быстрыми мазками. Его «Рисалат ал-Му'аллимин», из которого я уже цитировал один отрывок, не является для нас большой подмогой, с одной стороны, потому, что оно адре­ совано школьным учителям, а с другой — потому, что антология, которая сохранила для нас ряд фрагментов, не выделила в нем самого ценного и совершенно некстати изрезала его на куски в самых поучительных местах. Оставшиеся отрывки гласят, что нужно начать с религиозных наук, выучить Коран и изучить надлежащее число хадисов, не углубляться в теологию, которой должны заниматься специалисты.

Что касается грамматики, то он советует школьным учите­ лям преподавать лишь минимум ее, необходимый для того, что­ бы не делать ошибок. Математика тоже считается специальной дисциплиной, но он рекомендует обучать счету на пальцах, что говорит о том, каким образом производились тогда простые подсчеты, и оставляет на потом индийскую арифметику и гео­ метрию. Вне всякого сомнения, он давал и другие точные ука­ зания, но и из отрывков этого произведения ясно, что он прида!вал главное значение на уровне начальной школы ритори­ ке и еще более искусству письменного выражения, балага.

Если основываться, как, похоже, поступили сами арабы, на фрагментах, в которых Джахиз приводит стихи или прозаиче­ ские отрывки, рекомендуя их изучать, с тем чтобы воспользо­ ваться ими при удобном случае, можно получить лишь ложное представление о его программе, неотделимой в действительно­ сти от его метода. Вот почему внимательное чтение «Китаб аттарби' ва-т-тадвир» становится в высшей степени поучительным, так как в этой маленькой, незаслуженно забытой книге он за­ трагивает в иронической и забавной форме все проблемы, вста­ вавшие перед мусульманином-рационалистом III/IX в., и выра­ жает, по словам Андрэ Микэля, «природное беспокойство разу­ ма». Он постоянно отдает первое место гуманитарному знанию арабов, но хочет сохранить в нем лишь то, что не идет против разума, и стремится удалить все явно легендарное и мифи­ ческое. Единственное, перед чем он останавливается,— это со­ держание Откровения. Читатель, который запасется терпением и дойдет до конца «Тарби*», не без удивления заметит, что здесь Джахиз следует традиционному адабу в манере цитиро­ ванного выше Ибн ал-Мукаффы, но что почти все изречения, которые он приводит в тексте, греческого происхождения и в том, что выходит за пределы этики и практической морали, от­ носятся к методу познания. Там есть даже известное: «Все, что я знаю,— это то, что я ничего не знаю».

Выдвигаемый им метод — это прежде всего постоянное сом­ нение, которое ведет по воле бога к достоверному знанию, ря-

72

циональное объяснение явлений природы, сведение чудесного к познаваемому и объяснимому, отказ от мифов и легенд, кото­ рые Писание не требует обязательно принимать. Далее, это личное наблюдение, анализ и размышление о традиции и осо­ бенно о мире, являющемся продуктом творения, где каждое создание имеет свое место, о животном или человеке, мысля­ щем животном, о взаимоотношении между человеком и средой, о влиянии почвы. Этот дух исследования не делает никаких ус­ тупок принципу авторитета. В «Хайаван», например, где автор пытается доказать существование творца фактом творения, он прибегает к чрезвычайно многочисленным традиционным фак­ там лишь для того, чтобы подкрепить свои аргументы и дать отдых читателю. Он не чувствует себя связанным чем бы то ни было, даже доводами Аристотеля, которого он критикует, говоря, что арабы знали о животных столько, сколько грече­ ские философы. Именно с такими опрометчивыми утверждения­ ми я связываю бедность зоологии у арабов, хотя, конечно, были

идругие причины.

Кнесколько иному жанру относится «Байан», но метод остается прежним. Цитаты, которые составляют канву и скелет произведения, не похожи на те, что встречаются в других про­ изведениях Джахиза. Фактически целью «Байан» является од­ новременно и создание антологии прозы, поэзии и очерка поэ­ тического искусства, и формирование вкуса и обучение, стилю. Его последователи, когда они не обвиняют автора в неспособно­ сти преподавать байан, искусство писать, повсеместно берут из него цитаты, рассматриваемые в качестве образцов. Возьмем для примера литератора из Кайрувана IV—V/X—XI вв. алХусри. Вдохновленный этим методом, он компилирует с по­ мощью других источников, не написав почти ни строчки своей рукой, первый сборник, названный «Захр ал-адаб» и содержа­ щий сравнительно короткие стихотворные и прозаические от­

рывки, с тем чтобы удаба', как он хотел, могли бы выучить их наизусть и взять за образец своего стиля. Именно этот адиб станет также автором второй компиляции — «Джам ' ал-джа- вахир», на этот раз посвященной исключительно анекдотам, шут­ кам, остроумным изречениям, всегда благопристойным, так как автор обладает достаточно хорошим вкусом, чтобы хотеть на­ учить искусству поддержания беседы, одновременно и благо­ воспитанной и остроумной. Я считаю, что ал-Хусри является типичным представителем адаба конца IV/X в., и по нему мож­ но видеть, как подобная литература двигалась по наклонной плоскости. К счастью, ал-'Аскари обнаружил дух, который ца­ рил в «Байан», и сумел благодаря Джахизу, новатору в обла­ сти литературной критики, внести в нее решающий вклад, под­ вергнуть ее разумной систематизации. К сожалению, не нашлось никого, кто бы захотел проделать подобную операцию над «Хайаван» и другими произведениями, не содержащими ника-

73