литературу на своем диалекте, призванную поддержать их по литические претензии. Благочестивые же мусульмане стреми лись доказать, что набожные арабы предвосхитили ислам, веря в Аллаха еще до Откровения. Это должно было объяснить слу чайные ссылки на мусульманскую доктрину, содержащиеся в этих стихах. Точно так же и Коран был полон туманных слов и намеков на события, которые уже были непонятны последую щим поколениям. Вместо того чтобы признаться в своем непо нимании этих мест, поздние комментаторы нашли, что куда вы годнее сохранить лицо, сочинив поэтические строки, которые можно было бы использовать как loci probantes в поддержку их собственных истолкований. Сказители, в свою очередь, под делывали старинные стихи и украшали ими свои истории для возвышения собственного авторитета перед легковерной ауди торией. После распространения ислама за пределы Аравийско го полуострова арабы вошли в контакт с народами, превосхо дившими их в культурном отношении. Поэтому они сфабрикова ли особую поэтическую литературу, чтобы доказать своим не арабским подданным, что они также обладали высокоразвитой цивилизацией в ранний кочевой период. Завоеванные народы, получив статус клиентов различных арабских племен, не менее ревностно, чем их завоеватели, обратились к созданию доказа тельств древней славы своих новых господ—с одной стороны — для приобретения их благосклонности, а с другой стороны — для того чтобы утвердиться над своими менее удачливыми со братьями, не принятыми в разряд клиентов.
В своей широко известной ныне статье Д. С. Марголиус за |
|||
тронул |
еще несколько |
моментов4. Литературная форма, име |
|
нуемая |
поэзией |
(ши'р), по его утверждению, должно быть, су |
|
ществовала до |
ислама, |
так как в Коране содержатся ссылки |
|
на нее5. Враги даже предъявляли Мухаммаду обвинение в том, |
|||
что он — поэт6, |
которое он энергично отвергал7. Это должно |
||
было означать, |
что доисламские арабы под словом «поэзия» |
||
имели в виду не столько метрические стихи, свойственные более позднему периоду, сколько рифмованную прозу прорицателей. Такое предположение подтверждается тем, что, в отличие от других ранних литератур, таких, как, например, латинская, не возможно найти ни одной поэтической строки среди огромного количества доисламских эпитафий и надписей. Исходя из этого, можно предположить, что в Коране слово «поэт» употреблялось в значении «прорицатель». Так называемая «доисламская поэ зия» целиком создана на мекканском курайшитском диалекте Корана, а не на различных племенных диалектах Аравии, чье существование и особенности были известны средневековым арабским филологам. К тому же в стихах нередко содержатся намеки на письменную фиксацию, и это позволяет предполо жить, что курайшиты были грамотным племенем, в то время как арабская традиция указывает, что стихи передавались
$4
устно. Таким |
образом, поэзия сохранялась либо в устной, либо |
в письменной |
форме. Если принять первое предположение, то |
станет вполне очевидным, что горячность, |
с которой |
Мухам- |
мад нападал на поэтов, неизбежно должна |
была бы |
привести |
к их преследованию и быстрому исчезновению профессиональ ных чтецов. Если же допустить, что стихи сохранялись в пись менной форме, то встанет вопрос о существовании книг. Одна ко Коран обвиняет арабов-язычников в полном отсутствии книг и письменности. В общем случае литература эволюционирует от неупорядоченных форм к упорядоченным, как это может быть прослежено на примере летописной литературы. По аналогии можно предположить, что именно неупорядоченная ритмика Корана послужила основой для нормализованных размеров арабской поэзии, а не наоборот. Средневековые арабские фи лологи красноречиво рассказывают о многочисленных подло гах, увековеченных такими передатчиками, как Хаммад ар-Ра- вийа и его ученик Халаф ал-Ахмар. Щедрость халифов в воз награждении собирателей древней поэзии также, вероятно, вы зывала непреодолимый соблазн заняться поэтическими подло гами.
Доисламские поэты, продолжает Марголиус, нередко кля нутся Аллахом, а порой даже цитируют отрывки из Корана s. Их доскональное знание мусульманских обычаев и самого уче ния говорит отнюдь не в пользу подлинности всего корпуса до исламской поэзии. Все стихотворения написаны на употребляе мом в Коране диалекте племени курайш, который мог широко распространиться по всей Аравии лишь после становления ис лама, выступая в качестве объединяющей силы. Более того, некоторые поэты, как, например, 'Амр б. Кулсум, обнаруживают общее представление о географии Ближнего Востока, что весь ма подозрительно для арабского бедуина. В своей «Муаллаке» 'Амр утверждает, что он пробовал вино в Баалбеке, Дамаске и Касырине, и просит подать ему напиток, изготовленный в Андарине, вероятно, имея в виду местечко неподалеку от Алеппо. Все это позволило Марголиусу сделать замечание о том, что* «вне всякого сомнения, этот человек, проживший, как предпола гается, 150 лет, имел достаточно времени для путешествий»9. Известно, что касыда представляет собой стереотипную литера турную структуру. Это предполагает, что литературный прото тип, должно быть, существовал в письменной форме. Но если так, то почему же Коран не осудил этот письменный источник как корень всех зол?
Немало перьев как на Востоке, так и на Западе было сло мано в ответ на эту двойную атаку на подлинность классиче ского прототипа арабской поэзии. В короткой заметке, написан ной в защиту подлинности доисламской поэзии, А. Дж. Арберри следующим образом пункт за пунктом отвечает на доводы Т. Хусайна — Марголиуса 10.
95
Отрывки из Корана, цитируемые Марголиусом, переведены неточно и вырваны из соответствующего контекста. Совершенно ясно, что в них имеется ,в виду «поэзия» как упорядоченный стих, а не как рифмованная проза прорицателей. Ссылки же Корана на отсутствие книг и письменности у арабов-язычников ни в коем случае не могут быть истолкованы как относящиеся к поэзии. Из контекста следует, что, напротив, речь идет лишь об отсутствии священных текстов. Что же касается лингвисти ческого аспекта проблемы, то Арберри указывает, что в древ ней Греции до Гомера также не существовало стихотворных эпитафий и что вплоть до наших дней арабские эпитафии редко содержат стихи. Более того, теория средневековых арабских филологов о том, что арабский язык Откровения происходил от языка племени курайш, была опровергнута современными линг вистами. Вместо этого сейчас принято считать, что, наряду с племенными диалектами, существовал особый литературный язык, использовавшийся в качестве койнэ для межплеменного общения. Этот диалект, который отличался более возвышенным стилем, чем обычная речь, употреблялся как пророком, так и доисламскими поэтами, поскольку он способствовал более ши рокому распространению их идей. Включавший отдельные эле менты и заимствования из различных племенных диалектов, этот диалект был, по сути дела, искусственным литературным языком, употреблявшимся в особо торжественных случаях. Бо лее того, еще раньше прозвучало утверждение, что поэтические тексты, называемые доисламскими, содержали имя языческой богини ал-Лат, которое в дальнейшем было заменено поколения ми набожных передатчиков эквивалентным ему в метрическом отношении словом «Аллах». В более поздних исследованиях, однако, было выдвинуто предположение, что и слово «Аллах» могло быть известно доисламским арабам. Как показывает Ар берри, стихотворение *Амра, содержащее географические назва ния мест, находившихся за пределами Аравии, отвергалось как подложное еще средневековым комментатором ат-Тибризи, но, даже если не принимать в расчет такую точку зрения, это сти хотворение можно рассматривать как простое поэтическое пре увеличение.
Если поэты являлись рупорами язычества, спрашивал Марголиус, кто же тогда сохранял и передавал их стихи после того, как язычество было вытеснено исламом? Арберри утверждает, что бедуины никогда не принимали ислам близко к сердцу, и как только остыл первоначальный пыл обращения в новую ре лигию, они снова вернулись к старому. Поэтическое искусство не могло попросту исчезнуть, иначе у кого учились бы ему ран ние мусульманские поэты? Однако каким бы ни было равно душие бедуинов к исламу, они все же не решались открыто похваляться своими богами перед набожными мусульманами, и постепенно имена их идолов были вытеснены именем Аллаха.
<96
Таково сегодняшнее состояние проблемы подлинности до исламской поэзии в соответствии с толкованием Арберри. В то время как некоторые моменты, затронутые Т. Хусайном и Марголиусом, получили удовлетворительное объяснение, другие моменты продолжают оставаться неясными и наложили свой отпечаток на все позднейшие исследования. В целом дело за шло в тупик. Ученым, оспаривавшим тезис Т. Хусайна — Марголиуса, временами удавалось блестяще отстоять свою точку зре ния. Однако они не смогли дать общего теоретического объяс нения природы доисламской поэзии. Существенной помехой на их пути было отсутствие удовлетворительного критического ме тода, при помощи которого можно было бы решить проблему на объективной основе, достаточно убедительной, чтобы стать общепризнанным в науке фактом.
Ссылки на мусульманскую доктрину, встречающиеся у древ них поэтов, которые никак не могли быть знакомы с исламом, вызывали беспокойство уже у средневековых арабских ученых. Жившие в эпоху веры и поэтому считавшие сверхъестественное вполне состоятельным в научном плане, они решали эту пробле му в духе Мафусаила, приписывая поэтам невероятное долгожитие. Таким образом оказалось, что последние годы жизни эти поэты провели уже при исламе, а поэтому имели достаточно времени для того, чтобы пересмотреть свои стихи и внести в них коррективы в свете новой веры и ее учения. Таким обра зом и возникали полулегендарные биографии поэтов. Например, утверждалось, что Зухайр встречался с пророком, когда ему было 100 лет, что Лабид жил более 120 лет и умер мусульма нином, что Харис б. Хиллиза и 'Амр б. Кулсум дожили до сверх преклонного 150-летнего возраста11. Современные критики, под ходившие к проблеме с позитивистской точки зрения, не только отвергали все эти истории, считая их неправдоподобными, но, как мы уже видели, впали в другую крайность, отрицая всю доисламскую поэзию вместе с биографиями поэтов. Таким об разом, как средневековый, так и современный подходы оказа лись бессильными решить эту задачу.
Если допустить, что весь корпус доисламской поэзии был не чем иным, как подлогом, то здравый смысл подсказывает нам, что подложное должно было создаваться на основе более ран них моделей, которые сейчас безвозвратно утеряны. Эти модели непременно должны были быть подлинными, поскольку трудно предположить, чтобы целая литература возникла из ничего. Ощущая это, более осторожные ученые, например Р. Блашэр, с гораздо большей правдоподобностью предположили, что даже ес ли дошедшая до нас доисламская поэзия и была подложной пол ностью или частично, она тем не менее должна была бы отра жать стиль и идеалы более ранней и подлинной модели 12. Сти хи, считающиеся подложными, в таком случае должны были выражать общий дух доисламской эпохи, даже если их созда-
7 Зак. 740 |
97 |
ние относилось к более позднему периоду. За неимением луч шего такая точка зрения принята сегодня большинством иссле дователей. Но если дело обстоит действительно так, то как же все-таки отличить подлинное от подложного? На этот вопрос литературоведческая наука еще не дала позитивного ответа.
Кроме того, чувствуется, что многие доводы, приводимые как одной, так и другой стороной, основаны на исследовании того, что есть, в то время как компромиссные решения построены на предположениях о том, что могло бы быть, и оставляют слишком много вопросов без ответа. Нередко сторонники противополож ных точек зрения привлекают какие-то определенные историче ские факты в поддержку собственных доводов и игнорируют при этом другие факты, обращение к которым могло бы дать совер шенно иной результат. Более того, эти доводы в значительной степени основываются на изучении внетекстовых явлений, тогда как аргументы, выведенные из самого материала, слишком ча сто используют то, что является в конце концов прежде всего литературным текстом, как источник исторических сведений, не принимая во внимание внутренние законы поэтического творче ства и структуру стиха. Таким образом, налицо необходимость в новом и отличном от предыдущего подходе к проблеме, кото рый основывался бы на изучении и анализе доисламской поэ зии с учетом последнего слова теории литературы. Литературо ведению пора уже предпринять попытку решения проблемы на основе того, что было открыто историками литературы.
Без предварительной рабочей гипотезы, в конечном счете подтверждающейся результатами практических изысканий, нельзя успешно провести ни одного научного исследования. По этому данная статья исходит из посылки, что доисламская поэ зия имела устный характер. В этой статье мы попытаемся до казать это как ,на основе внетекстовых, так и внутритекстовых данных, опираясь в решении проблемы на новейшую теорию устной литературы. Наконец, в нашей работе мы попробуем противопоставить устность доисламской поэзии письменному ха рактеру более поздней, мусульманской поэзии.
Теория устной поэзии Парри — Лорда
Вряд ли было бы преувеличением утверждать, что приемы, специфические для устной поэзии, используемые авторами для создания упорядоченного стиха, были в последние 30 лет изу чены и поняты глубже, чем за все годы, прошедшие со времени появления Аристотелевой школы критики в древней Греции. За слуга в создании и развитии теории устного творчества в ос новном принадлежит Милману Парри и Алберту Б. Лорду. Впервые применив понятие «формула» к изучению творчества Гомера, М. Парри пришел к повсеместно признаваемому се-
98