Материал: Фильштинский И.М. (сост.) - Арабская средневековая культура и литература. - 1978-1

бы потом вернуться в Персию в неизбежном одеянии изыскан­ ной прозы. Но ярче всего единство и различие средневековой арабской культуры видно, как известно, в странствиях новелл «Тысячи и одной ночи». На этом классическом памятнике ми­ ровой литературы лежит единообразный мусульманский покров, под которым современная критика выделяет в огромном мате­ риале различные арабские и неарабские слои. Прежде всего прослеживаются аббасидская стадия и еще более явная еги­ петская стадия, которая придала прославленному собранию его окончательную форму; вместе с тем критика также выявляет линии, уводящие за пределы арабского мира: явные следы отда­ ленного персидского происхождения и, что еще более удиви­ тельно и наводит на различные предположения, следы эллини­ стической культуры, показанные в последних работах Грюнебаума. Именно с этими линиями могут быть соотнесены не только те элементы, которые были обнаружены в «Синдбаде-мореходе», но также и большая группа любовных новелл, которые и по интриге, и по стилю, и по экспозиции напоминают известные образцы александрийских романов.

Арабская литература в своем многовековом развитии и на всей огромной территории своего распространения существовала при взаимовлиянии двух, иногда гармонировавших друг с дру­ гом, а иногда противоборствовавших элементов: национального, местного, гуманистического при всей своей интеллектуальной простоте элемента, который был в то же время замкнутым и исключительным в своей национальной гордости, и второго, ре­ лигиозного, межнационального, универсалистского элемерта, благодаря этим качествам открытого для контактов и взаимо­ обмена с другими цивилизациями. Сосуществование этих двух элементов, по нашему мнению, придает арабской литературе весь присущий ей размах, всю широкую гамму интересов, со­ здает ее приоритет в мире ислама, самым непосредственным и действенным выражением которого она всегда была и остается поныне.

На протяжении первых двух веков хиджры (практически до середины IX в. н. э.) ислам не знал никакой другой литературы, кроме арабской. Появление примерно в это время неоперсид­ ской литературы имело значение не только для истории Ирана, таким образом утвердившегося в своем национальном своеобра­ зии хотя бы в языковой сфере, но и для всей мусульманской ци­ вилизации, которая тем самым начинает пробовать новые сред­ ства выражения, помимо существующих на материнском языке этой культуры. Быстрый и блестящий расцвет этой второй ис­ ламской литературы представляет интерес не только с литера­ турной, но также и с социальной и религиозной точек зрения, ибо расцвет персидской литературы впервые разрушает нераз­ рывную связь между арабизмом и исламом и открывает новые возможности духовного самоутверждения неарабских мусуль-

Ш

манских народов. Широко известный факт, что религиозные, юридические и философские науки в Персии в течение долгого времени разрабатывались на арабском языке, имеет здесь вто­ ростепенное значение; важно то, что при этом использовались соответствующие литературные и художественные средства, подходящие для выражения иного этоса, особого национального характера, чего-то большего, нежели иноязычный «вариант» в пределах общей мусульманской культуры. Оперируя термина­ ми нашей проблемы, мы можем сформулировать следующий во­ прос: в чем заключалось то новое, что неоперсидская литерату­ ра внесла в исламскую цивилизацию, что она заимствовала в арабской литературе, что продолжила, что модернизировала и в чем ее оригинальный вклад, обусловленный ее специфически­ ми этническими и культурными предпосылками?

Конечно, нельзя недооценивать того, сколь многим персид­ ская литература обязана своей предшественнице — арабской литературе, которая, так сказать, ввела ее в сферу ислама; что­ бы убедиться в этом, достаточно подчеркнуть известное лингви­ стическое явление постепенного и непреодолимого проникнове­ ния в персидский язык совершенно чуждых ему структур из арабского словаря и даже из арабской фразеологии. На сме­ ну языковой целостности, присущей эпосу и, в несколько мень­ шей степени, древней лирической поэзии, на смену тому отвра­

шло массированное проникновение в персидский язык арабской лексики, которой предстояло придать и которая и сейчас при­ дает этому языку смешанный характер. При этом арабская ли­ тература передала Персии не только часть своего лексического запаса, но также литературные жанры и нормы, стилевые темы и модели, метрику и риторику, научную и поэтическую термино­ логию. В отношении любовной и куртуазной лирики в ее пер­ воначальном виде самые элементарные хронологические сопо­ ставления заставляют нас пересмотреть традиционную точку зрения, объясняющую «иранским влиянием» рождение арабской поэзии мухдасун времен Аббасидов, и, наоборот, усмотреть в этой поэзии образец, воспринятый персидскими придворными поэтами Хорасана и Мавераннахра. Предпринятое 20 лет то­ му назад Даутпотом исследование показало, до какой степени эти придворные поэты следовали традиционным арабским об­ разцам (прежде всего насибу, иногда даже архаическому на­ сибу бедуинской поэзии). Точно так же и образы и концепции бади* эпохи Аббасидов появляются в более или менее удачных имитациях на персидском языке. Естественно, что за возник­ новением неоперсидской литературы последовало взаимовлия­ ние этих двух литератур, сосуществовавших в пределах одной, часто двуязычной, культуры, но это не помешало более зрелой

.25

арабской поэзии предложить первоначальные образцы только что возникшей неоперсидской литературе. Тем временем даже в этой сфере персидская литература, конечно, не ограничива­ лась рабским подражанием и сразу стала вводить новации как в форму, так и в содержание (создание автономной газели, по­ следовавшее за выделением из касыды традиционного насибау создание формы рубай, на которой суждено было навеки остать­ ся отпечатку персидского гения, и формы маснави, сразу же освященной эпосом). Точно так же персидская литература вдохнула новую жизнь даже в самые общеизвестные жанры (вакхическая тема и гномико-пессимистическая тема, обе до­ ведены до высокого совершенства Хаййамом), благодаря велико­ лепию быстро стилизовавшегося набора образов и языку, кото­ рый не менее быстро достиг подвижности и гармонии, не знаю­ щих себе равных.

И все же не лирической, не куртуазной и эротической поэзией, а, как это всякому известно, героическим и романтическим эпо­ сом мусульманская Персия внесла свой наиболее самобытный вклад в мировую литературу. Арабская муза вдохновляла пер­ сов во всех других сферах жизни, но здесь она оказалась бес­ сильна, и в этой сфере иранский дух действительно черпал из собственных источников и создал совершенно оригинальные творения, ни в малейшей степени не восходящие к образцам и произведениям старшей литературы ислама. Даже воздержи­ ваясь от эстетической оценки этих писателей, мы не можем не признать, что Фирдоуси (ум. ок. 1020 г.) и Низами (ум. в 1203 г.) в своих поэмах, ставших выдающимися образцами для персидской литературы и для всех тех, кто ими вдохновлялся,

несомненно, оригинальной нотой в оркестровке мусульманской литературы. Но только при совершенно абстрактном рассмот­ рении этих поэм можно не заметить тех нитей, что соеди­ няют Фирдоуси и Низами со средневековой мусульманской ци­ вилизацией, на которой они оба были воспитаны и печать ко­ торой более или менее ясно проступает в их творениях. Поэму «Шах-наме» называли то языческой, то зороастрийской, и, дей­ ствительно, ее содержание совершенно не связано с исламом, а эмоциональная приверженность героическому и далекому ми­ ру, который поэт воспевает в этой поэме, вполне искренна. Но при этом верно и то, что социальная и культурная дейст­ вительность уже исламизированного Ирана порой просвечивает

вовать, что все эти поэмы, хоть и в разной степени, проникнуты мусульманской культурой и мусульманским благочестием. Эти краткие замечания делаются в ответ на проявившуюся в рабо-

26

тах некоторых историков персидской литературы тенденцию отделить создателей эпической и романтической персидской поэзии от окружавшей их общественной и религиозной атмосфе­ ры и сделать их поборниками «арийской» традиции, которая, ес­ ли она вообще существовала в чистом виде в Персии, погибла вместе с Сасанидским государством и его цивилизацией (я дол­ жен упомянуть здесь моего известного соотечественника Итало Пицци). Отпечаток, наложенный исламом на народ, никогда впоследствии не стирался, его в не меньшей степени несут на себе и великие персидские поэты, даже когда они разрабатывают материал доисламский и неисламский.

Персидской литературе 'предстояло внести и другой, еще бо­ лее непосредственный и плодотворный вклад в исламскую ду­ ховность своей мистической поэзией, когда она, вступив в этой сфере в соперничество с арабской литературой и следуя свое­ му гению, вскоре превзошла свою предшественницу и изобрета­ тельностью, и разнообразием описаний, а возможно, и духовной глубиной. Лирическая поэзия—нравоучительная басня и мисти­ ческая медитация — вот то поле, на котором две великие ис­ ламские литературы померились силами, и пальма первенства в этом единоборстве, несомненно, принадлежит иранской литера­ туре. Рожденный в арабском мире суфизм, насчитывающий сот­ ни арабских теоретиков, духовидцев и святых, так и не нашел на арабском языке выражения ни в чем, кроме так называе­ мой «лирики», трудной для понимания и напыщенной, за един­ ственным исключением немногих, но незабываемых стихов алХалладжа (ум. в 922 г.), и весьма богатого наследия суфиев аске­ тического тол,ка, представляющего умеренную литературную ценность. Лишь персидский гений вызвал расцвет поэзии му­ сульманского мистицизма, принесший ей пышную славу. В этой поэзии присущий иранцам дар к повествованию и дидактичное™ сочетается с энергией напряженной эмоциональности и со сме­ лостью не знающих удержу эзотерических медитаций. Отсюда

сидском поэтическом небосводе. Голос исламского суфизма зву­ чит несравненно более привлекательно и убедительно в творе­ ниях этих персов, нежели в необъятной аскетико-мистической арабской литературе, от суровых речений Хасана ал-Басри до трудных для понимания касыд Ибн ал-Фарида. Все великие умы Запада, искавшие путей к этому аспекту мусульманской духовности, от Гёте до Гегеля, избирали себе гидами не араб­ ских аскетов или ученых, но названных нами великих персид­ ских поэтов.

В благодарность— если это можно считать благодар-

27

ностью — за ее вклад в религиозную поэзию ислама персидская поэзия на протяжении этих веков получила от арабской семена

Иранский литературный гений, по-видимому, имел предрасполо­ жение к этой болезни, судя по тому, как легко она охватила его, лишив персидскую прозу изначальной яркости и свежести и дове­ дя ее до того состояния неорганического смешения разнородных элементов, из которого она начала высвобождаться, и то не без трудностей, только в наше время.

Заканчивая беглые замечания о вкладе Персии в исламскую культуру классического периода, следует сказать, что этот вклад, как нам представляется, заключается в некоторых са­ мобытных явлениях в светской литературе (эпос и иные повест­ вовательные жанры) и в интенсивности и блеске религиозного выражения (суфийская поэзия). Из области прозы, но скорее научной, чем художественной, мы могли бы упомянуть произ­ ведения великих историков монгольского периода, которые зна­ чительно превзошли своих арабских современников.

В силу вполне очевидных географических и языковых при­ чин персидская литература оставалась чуждой западному ис­ ламу, в то время как, начиная с XIII в., она оплодотворяла ду­ ховную жизнь, исламских народов на восток от Средиземного моря. Три этнические группы подвергались религиозному и куль­ турному влиянию ислама через персидское посредничество: ин­ дийцы, монголы и тюрки. Но только среди последних (оставляя в стороне не слишком значительную литературу Индостана) персидское влияние проявилось на их собственном языке или языках. Группа тюрко-исламских литератур, в первую очередь чагатайская и османская, гораздо непосредственнее основыва­ ется на персидских образцах, чем персидская на арабских; эти литературы не добавляют к своему образцу ничего нового ни

вдуховном отношении, ни в форме, в то время как персидский вклад в общеисламское наследие, как мы видели, был весьма значителен. В действительности тюрки также имели свой соб­ ственный грубоватый, но могучий фольклор, который они пере­ носили с места на место, мигрируя из сердца Центральной Азии, но исламизированные тюрки сразу подпали под воздействие двух великих, вполне сложившихся и утонченных мусульман­ ских литератур, особенно персидской, и, в отличие от арабов iwiepcoB, почти полностью отошли от доисламской предыстории

всвоей словесности. Немногие сохранившиеся памятники тюрк­ ского эпоса и фольклора, подобные недавно заново изученному «Деде Коркут», резко отличаются от обычного потока исла-

значительные произведения, относящиеся к периоду Караханидов в Центральной Азии.), непосредственно опиралась на иран-

28