Материал: Пронина

__ 171

нимаете, что уже не можете жить без этого... Это как наркома­ния, — я понимаю, что это мне не нужно, но желание слишком велико. Тянут уже не журналы, а порожденные ими фантазии... Кошмар в том, что они начинают меня физически мучить. Вся остальная жизнь осталась за бортом...»¹⁷ Но это не предостерег­ло общественно-политическую (!?) газету ни от живописания секс-скандалов, ни от «исповедей» мужчин-стриптизеров, ни от употребления как новомодных, так и старорусских названий не­которых частей тела, ни от рекламы «интим-услуг».

В массе своей журналисты отнюдь не пресловутые «девушки без комплексов». И активность газет, где «комплексов» не боль­ше, чем у забора, которому все равно, какие на нем написаны слова, провоцирует внутреннюю конфликтность во всем пишу­щем сословии. Отсюда попытки заглушить моральный диском­форт демонстративной издевкой, площадной риторикой, циниче­скими прогнозами, в конечном счете глумлением над всем и вся. Так в гедонистическом тексте появился коронный признак — глумливость, благодаря которой журналисты свысока, как бы тре­тируя «низкие истины», лично им чуждые и омерзительные, жи­вописали подробности, «срывали покровы», разоблачали и витий­ствовали. Но журналистский глум — не только благопристойное прикрытие предосудительного умысла или примитивного циниз­ма. Прежде всего это санкция на бесцеремонность в обществен­ных отношениях, почти что легализация коммуникативного суда Линча, официальная индульгенция на любые ответные оценки и поступки, которые вызовет гедонистический текст, возбуждаю­щий драйв-мышление массы людей. Отказаться от такого соблаз­на психологически очень трудно. Почти невозможно. Но с этого момента гедонистический текст из безобидного развлекательного чтива превращается в коварное средство, чреватое информацион­ным насилием, духовными и политическими манипуляциями.

Но следует понимать, что глум не изначальное качество гедо­нистического текста, а свойство специальное, привносимое со­знательно для достижения манипулятивных эффектов. Оно над­страивается над основными механизмами апелляции к индивиду­альному бессознательному, которые могут действовать сами по себе и которые могут быть охарактеризованы через описание конкретных текстообразующих принципов.

Это прежде всего десакрализция (развенчание, профанация, опошление) фундаментальных духовных ценностей и культурооб-разующих символов социума. Модельный прецедент — дискуссия

17 Поэгли В. Теплая хватка порна // Московский комсомолец. 1993. 10 окт.

172

в популярном еженедельнике: «Зоя Космодемьянская: героиня или символ?» Начало ей положила статья «Уточнения к канони­ческой версии», в которой утверждалось, что партизан «ориенти­ровали на осуществление тактики выжженной земли», что ущерб наносился не оккупантам, а мирным жителям, что мученическая смерть юной девушки была бессмысленной и т.п.¹⁸ «Редакция предполагала — реакция читателей будет неоднозначной», но, опубликовав два документально обоснованных протеста, газета основное место предоставила слухам и версиям, которые невоз­можно проверить, но из которых следовало, что, во-первых, ни­какого подвига не было («девушка эта шла ночью из леса, за­мерзла и, подойдя к сараю, где были 2—3 немецкие лошади, ре­шила отдохнуть. Часовой поймал ее и привел в хату»), что, во-вторых, немцы сами партизанку не пытали («старушка Зою била скалкой за поджог»), что, в-третьих, подвиг был, но совер­шила его не Зоя Космодемьянская («...когда увидела в "Комсо­мольской правде" фотографию казненной девушки... я сразу уз­нала в ней Лилю А...») и что в конце концов у героини было не все в порядке с психикой («перед войной в 1938—1939 гг. де­вочка по имени Зоя Космодемьянская неоднократно находилась на обследовании в ведущем научно-методическом центре детской психиатрии...»). Характерно и редакционное резюме по итогам дискуссии: «От себя добавим только одно — без сомнения, де­вушка, погибшая в Петрищеве, приняла нечеловеческие муки, и как бы ее ни звали, ее будут помнить. Ее и других, известных и безымянных, положивших жизнь на алтарь Победы. Другое де­ло — насколько оправдана была эта жертва»".

Приемы десакрализации жестки и откровенны. О них можно судить уже по заголовкам публикаций:

• «Уточнения к канонической версии» — поиск теневой сторо­ны в героическом поступке и высоком характере.

• «Наташа Ростова — секс-бомба XIX века» — сведение к скабрезности шедевров искусства.

• «Секс по-христиански», «Я хотела уйти по Чуйскому тракту в буддийский монастырь... (исповедь особо опасной реци­дивистки)» — уравнивание, нивелирование высокого и низ­кого.

• «Вперед, к победе чего-нибудь!» — огульное опошление идейного подхода к реальности.

¹⁸ См.: Уточнения к канонической версии // Аргументы и факты. 1991. N9 38.

¹⁹ Зоя Космодемьянская: героиня или символ? // Там же. Ni 43.

173

• «Жрец любви», «Жена купила меня за штуку баксов», «Обоих убил я», «Русь голубая» — приведение к обыденности амо­ральных или противоестественных действий и феноменов.

• «Новые технологии суицида», «Место окончательной регист­рации граждан (Репортаж из морга)», «Кладбищенская ком­муналка (На столичных погостах евреи соседствуют с му­сульманами)» — включение темы смерти в ряд житейских и политических проблем.

• «Грядут новые испытания для автовладельцев», «Лекарство оказалось заражено бактериями», «Руки у чекистов, наконец, станут чистыми» — пресечение надежд на социальные ини­циативы и структуры.

Но какие бы приемы десакрализации ни применялись, сю-жетно они выстраиваются по принципу нарушения табу (отказ от запрета, пренебрежение правилами, выход за границы). Это прояв­ляется в предпочтении асоциальных тем, ненавязчивом оправда­нии отклоняющегося поведения и подспудной привлекательности образов «непонятных и тонко чувствующих» гомосексуалистов, террористов — «настоящих мужчин», маньяков с «трудным детст­вом» и т.п. Поиск смягчающих обстоятельств и «нестандартных» мотивов — первый этап размывания социальных табу, отступное по отношению к еще живым идеалам. При этом могут использо­ваться отдельные, наиболее важные элементы прежней системы ценностей: гуманность, терпимость, права личности, свобода са­мовыражения, справедливость и т.п. Однако содержание этих по­нятий размывается и целенаправленно искажается, так что са­до-мазохистские практики, например, предстают как реализация свободы выбора («Про это», НТВ), террор — как акт справедли­вой мести (репортажи о бесчинствах боевиков Басаева в Буден­новске в «Московском комсомольце» и на НТВ, 1995), а убийст­во — как следствие социальной нетерпимости и непонимания («Расплакался и рассказал, как убивал мать» //«Опасный воз­раст», 1999). Спутанность понятий достигает уровня глубокого хаоса, грань между добром и злом исчезает, возникает ощущение, что «полная жизнь» — это только жизнь нарушителя норм и границ.

Энергетическую подпитку процесса обеспечивает принцип ак­туализации инстинктивных влечений путем непосредственного на­зывания или картинной демонстрации предметов и действий, способных вызвать рефлекторное возбуждение. Упоминание, комментирование и особенно наглядное предъявление или дета­льное описание эротических поз, актов самовластия, насилия, унижения и вообще беспредела, сцен отчаяния и гедонистическо-

174

го риска, пачек «бешеных денег» от удачи, добычи или стяжа­тельства провоцируют неконтролируемые биологические импуль­сы и раскачивают паттерны просоциального поведения. На бес­сознательном уровне не существует слов «нет» и «нельзя». Како­вы бы ни были установки и ценности человека, он не может не отреагировать, поскольку срабатывают безусловные рефлексы, а в итоге и высшие психические функции подвергаются, можно ска­зать, перерождению снизу. Не случайно во всех культурах и цивилизациях существуют свои правила приличий, ограничиваю­щие свободу проявления некоторых чувств, запрещающие назы­вание и демонстрацию особо эротических или кровавых образов. Это облегчает людям возможность самоконтроля и доверительно-to общения с окружающими.

••'у Актуализация инстинктивных влечений плавно переходит на Зфовень провоцирования витальных страхов, и это следующий принцип структурирования гедонистического текста. Из фунда­ментальной потребности в самосохранении (физическом и мо­ральном) проистекает страх смерти, боли, страданий, унижений. <£голь же изначальна потребность в самоутверждении и происте­кающая из нее внешняя активность и агрессивность. А неконтро­лируемая агрессивность вызывает бессознательное чувство вины, Проявляющееся в нарастающих страхах преследования, одиноче­ства, беззащитности. Поэтому провоцирование витальных страхов Уцожет быть как прямым (демонстрация ужасающих сцен боли, фучений, издевательства и т.п. в расчете на «эффект присутст-|«ия»), так и косвенным (нагнетание чувства вины, внушение бо-jijl^HH расплаты за собственную агрессивность и т.п. в расчете на ИВффект приобщения»). Интенсивно используются те формы, ко-ifppbie предполагают, так сказать, реальное участие представите­ли аудитории: всевозможные конкурсы, лотереи и викторины, ~" !■ можно выиграть крупную сумму и самоутвердиться, а можно эиграть и даже потерять лицо (например, если есть без ложки И петь без сопровождения, как в одном из шоу Л. Ярмольника, рВШ раздеваться при всех, как в шоу Н. Фоменко «Империя стра-йр^м*)- Новейшие приемы интерактивных теле- и радиопередач у *'Леей практически аудитории создают ощущение непосредствен­ней и деятельностной вовлеченности в события, и суперсовре-ррЮнный «эффект участия» воскрешает в электронных mass-media 1§Люсферу коллективных магических ритуалов древнейшей мас-йР^ой коммуникации. * " Однако, несмотря ни на какие ухищрения, все стимулы, не «ющие реального жизненного значения, не находят действи-ьного подкрепления и быстро утрачивают возбуждающую

175

силу. Условный рефлекс угасает, интерес затухает, эмоции не возбуждаются... И тогда возникает потребность во все более силь­ных раздражителях. Это приводит к тому, что репортажи стано­вятся все более жесткими и кровавыми, эротика непосредственно переходит в порнографию и садизм, тон публикаций изменяется от пикантных намеков и ханжеских сожалений до грубо цинич­ного вторжения в личную сферу самого читателя, зрителя, слуша­теля... Так, например, в постсоветский период первые статьи о женщинах легкого поведения писались в ключе: «Ах, как это по­стыдно!» Затем вместе с новомодным словом «путана» в публика­циях появились подсчеты: «Как много они зарабатывают!» И, на­конец, последовала позитивная оценка: «Какие это дает неожи­данные ощущения!» Табу снималось постепенно. Но по мере того, как оно исчезало, спадала и сила эмоционального возбужде­ния. И оказалось, что собственная сила эротических символов не так уж существенна и быстро вызывает пресыщение. В свое время еще Лифтон и Ольсен отмечали, что в западном обществе, где секс больше не табуируется, особо возбуждающей стала тема пресечения жизни и похорон, и даже назвали это явление «пор­нографией смерти». Заголовки в российских политических и развлекательных газетах типа: «У Мавроди иммунодефицит», «Художникам труп оказался не по карману», «Как знаменитый колдун убивал свою любовницу» — показывают, что такова об­щая тенденция шоу-журналистики.

В гедонистических публикациях обычно взаимодействуют не­сколько текстообразующих принципов и нарушается несколько табу сразу. Например, на одной из телепрезентаций гостям пред­ложен был торт в виде весьма реалистично изображенного трупа Ленина в фобу в натуральную величину. Торт был разрезан и съеден присутствующими перед телекамерой... По форме это вос­создание ритуального убийства и поедания племенного тотема на первобытном стойбище. Или — материализация пресловутого «комплекса Эдипа», как объяснял 3. Фрейд эксцессы «конфликта поколений», воспроизводящие, по его мнению, запрограммиро­ванную в бессознательном архаическую практику коллективного убийства сыновьями отца на почве сексуального соперничества. А может, просто имитация элементарного каннибализма. Но в любом случае это доведение текстообразующих принципов до уровня кощунства (оскорбления религиозных, идеологических, нравственных, личностных чувств людей), что следовало бы определить как предельное выражение гедонистического риска.

Гедонистический текст доводит до предела все противоречия, конфликты и комплексы драйв-мышления, высвечивая наиболее

176

темные и загадочные его области. Раскрываясь таким образом, драйв-мышление довольно быстро исчерпывает свой потенциал^ приводя духовную сферу к состоянию изначального хаоса. И ког­да табу разрушены, воцаряется так называемая хаос-культура, драйв-мышление утрачивает свое значение в системе коллектив­ного выживания, но продолжает свою работу на уровне отдель­ных индивидуумов, уже не способных измениться.

Периодические кратковременные возвраты к драйв-мышле­нию и стихии инстинктивной жизни похожи на приливы и отли­вы. И здесь самое главное — вовремя всплыть. Известно, что бо­льшинство бывших хиппи стали обычными членами общества, обзавелись семьями, обрели достойный социальный статус, стали почтенными гражданами и родителями. Но 20% сгинули навсегда от наркотиков и характерных болезней, так и не сумев выбраться из своих «комьюнити». Психологи утверждают: если к 20 годам молодой человек так и не вышел из состояния гедонистического риска, ему вряд ли удастся вернуться к нормальной жизни. Но до поры риск и протест против социальных табу является естествен­ной формой самоутверждения, необходимым этапом развития индивидуальности и культуры в целом. Получается, что десакра-лизация духовности, идеологии и культуры открывает дорогу и к возрождению (становлению новых ценностей и новой духовно­сти), и к самоуничтожению, причем оба этих момента совпадают, если речь идет о смене поколений или эпох. Но не всегда воз­рождается тот, кто погиб. Чаще всего на авансцену выходят уже новые люди, которых не коснулся опыт разрушения табу.