Материал: Средства создания образа героя-иностранца в русской литературе ХIХ века

В проанализированном выше рассуждении А.С. Шишков использует довольно редкий для себя параллелизм в описании сознания, мышления людей различных государств, однако говорить на данном этапе о стремлении автора к сближению образов иностранца и русского человека в творчестве было бы неверным. Обратимся теперь к поэзии классика и рассмотрим приемы изображения чужеземцев в его лирических строках. На примере

«Стихов для начертания на гробнице Суворова» можно отметить, как с первых же строф поглощает знающего читателя яркая антитеза образов Суворова и древнегреческих воинов.4 Пышность обмундирования, блеск доспехов, героический пафос эпитетов, использованных Гомером при описании Ахиллеса, противопоставляет А.С. Шишков скромной простоте быта русского героя. Традиция эпоса Древней Греции вступает в полемику с народностью повествования А.С. Шишкова, позволяя писателю определить для нас истинность человеческого величия в его душевных проявлениях, смелых и доблестных поступках, а отнюдь не в стройности внешнего описания. Так А.С. Шишков представляет Суворова как выходца из народа, «одного из нас», за что и призывает почитать своего, нашего, русского героя. И такой подход автора быстро отзывается в национальной памяти русского читателя, ведь именно простой деревенский мужик, Иванушка-дурачок, Илья Муромец были героями нашего литературного прошлого. Именно они с детства приучали нас к духовной ценности каждого человека, к внутреннему анализу поступков людей, а не к внешней красоте их одеяний. Таким образом, А.С. Шишков при создании лирических героев в данном стихотворении спорит с иностранными народными традициями изображения персонажей, используя антитезу как основное средство их воплощения.

Рассмотрим так же и действительно существовавшие письма А.С. Шишкова своим друзьям из непростых морских путешествий лейтенанта-писателя. Первый же образ героя из Дании снова на антитезе выступает в строках автора. Встреча с «их» морским генералом и камергером приводит к выводу о том, что чины дают в иностранной стороне ни за подвиги и заслуги, ни за широту души и чистоту сердца, а по протекции или же за финансовое вознаграждение: «Сей чинъ у нихъ хотя такъ же, какъ и у насъ генералъ-маіорскій, однако, стократно маловажнѣе нашего, ибо сказываютъ, что его за пятьсотъ рублей купить можно».5 Публика английского театра также разочаровала адресанта писем. Отметив ее вызывающую невежественность, А.С. Шишков представляет весьма неприятные картины бескультурного поведения горожан. И снова образ выстраивается на прямой антитезе с нашей народной этической традицией, отражая ее высокий уровень и достоинство: «Третій такъ неучтиво лежалъ, что у насъ и при одномъ незнакомомъ того не сдѣлаютъ».6

Обобщая вышесказанное, отметим, что множество образов встречает читатель в этих «записках путешественника» А.С. Шишкова, и всех их объединяет неизбежное сравнение с традицией русской стороны. Будь то театр или церковь, обед у вельможи или посещение музея, писатель с уверенной настойчивостью продолжает антитезу образов русского человека и героя-иностранца, обнажая недостатки привычек чужеземцев, материализм их существования и в большинстве своем беспечность нравов.

Красной нитью идет мысль автора через все его творчество, буквально призывая русского человека к безоговорочному уважению и почитанию собственных истоков без оглядки на чужбину. При этом помимо лирических героев своих строк, А.С. Шишков окрашивает народной традицией и композиционный строй произведений, и лексико-семантический пласт повествования. Отдавая предпочтения жанрам древнерусской песни, колыбельной, писатель строит свои стихотворения с множеством повторов, припевами. Использует ярко маркированную лексику, традиционные зачины. Письма же включают интертекстуальные конструкции схожие со сказками по своему строению. Так, писатель вспоминает легенды и сказания о посещаемых им местах, приводит исторический контекст к современным для себя реалиям. Все это в купе отсылает читателя к истокам: своим корням, корням иностранцев. Невольно вспоминаются и архетипы литературного творчества. Прообразы национальной литературы, создающие поэтический мир из исконно русских приемов и средств. В тоже время, было бы ошибочным утверждать, что эта идея противопоставления, разграничения национальностей, государств и их граждан - та самая отправная точка истории образа иностранца в русской литературе. Что только лишь некий сравнительный анализ позволяет традиции нашей литературы сохранять в себе этого «чужеземца». Выбирая в своем писательском ремесле весьма прямой и безапелляционный прием антитезы, А.С. Шишков действительно создает эту границу буквально между мирами, сознаниями различных народов. Строго ограничивая взаимодействие разных культур между собой, классик скорее ведет спор, а не диалог между ними, истина в котором уже заведомо ясна. И содержится она в этой безоговорочной любви к своему отечеству, своему народу. По мысли писателя, это отстранение, уединение от иных, других стран и государств, двигает вперед национальное сознание читателей, отзывается в русском человеке отголосками опыта прошлого. Однако понимание правильности выше представленной мысли писателя на данном этапе лежит вне творчества А. С. Шишкова. Поэтому, чтобы продолжить анализ генезиса образа героя-иностранца в русской литературе, а более того, определить, насколько верен автор ее исконным национальным идеям и традициям воплощения, обратимся к устным произведениям русского народа.

1.2   Русский фольклор как источник художественных архетипов образов героев-иностранцев

Любая мировая литература берет свое начало в устных источниках народного творчества. Сказания, песни, былины, знакомые нам с детства колыбельные и прибаутки, потешки, поговорки - все это накладывает свой национальный отпечаток на становление любой литературной школы, давая тот самый базис, пласт архетипов, который в дальнейшем каждый автор трансформирует в своем творчестве, дополняя уже привычные образы актуальными своему времени чертами и особенностями.

Однако, изучая историю литературы, ее движение, истоки, признанный критик XIX века В. Г. Белинский, рассуждая в своей статье «Общее значение слова литература», подтверждал: «Литература есть сознание народа, исторически выражающееся в словесных произведениях его ума и фантазии». При этом только то «…зерно национального духа…» сможет быть плодородно, в чьем развитии выразилось развитие всего человечества. Такая идея и будет органически развиваться, «…выходя из предыдущего и производя последующее…», но уже в умелых руках творцов и писателей. Только тогда литература перейдет из словесности и письменности в свое особое неповторимое динамичное состояние, образует «…отдельную и самостоятельную область умственной деятельности, существование и права которой признаются всем обществом…», когда «… ее деятелем является уже не народ, а отдельные лица, выражающие своею умственною деятельностью различные стороны народного духа». 7

Говоря конкретнее о становлении русской литературы, В.Г. Белинский отметил, что «…она не возникла самобытно и непосредственно из почвы народной жизни, но была результатом крутой общественной реформы, плодом искусственной пересадки. И потому она сперва была подражательною и риторическою, бедною содержанием, скудною жизнию…».

Таким образом, можно отметить, что сложившись на базе других иностранных культур, наша литература впитала в себя многие интернациональные черты, воплотила образы чужестранцев, позволяя нам не просто разграничить их и себя, но и попытаться понять ту иную сторону сознания, увидеть мир во всей широте его этнических красок. «Прежде русская литература подражала букве иностранной, учась словесному выражению; после она стала усвоять себе элементы различных национальностей Европы, и это усвоение, долженствующее обогатить и сделать ее многостороннею, еще и теперь продолжается и еще будет продолжаться. К особенным свойствам русского народа принадлежит его способность, проистекающая из его положения к Европе, усвоять себе все чуждое, ничем не увлекаясь, ничему не покоряясь исключительно…», - продолжал В.Г. Белинский.8

Возвращаясь же к взглядам А.С. Шишкова на образ иностранца в своих произведениях, можно уже на текущем этапе предугадать, что наши открытия окажутся за границей противопоставления двух миров. Что не только в отличиях мы найдем истоки зарождения образа чужеземца, но и посмотрим на иные аспекты его существования в русской традиции.

Огромную работу по фольклористике, основные успехи и выдающийся архив сохраненных уже в письменном виде источников народного творчества в литературе XIX века связывают с именем А.Н. Афанасьева. Будучи начальником одного из отделов Московского главного архива министерства иностранных дел, исследователь русской народной культуры посвятил кропотливому сбору всевозможных памятников устного творчества славян более двадцати лет службы, которые стали самым плодотворным периодом его пути.9 Труды ученого, литературоведа позволяют нам обратиться к практически первозданным текстам русских сказок, в которых мы и будем искать те исконные образы героев-иностранцев. Начиная со сказок о животных длиной в пару строк и заканчивая волшебными сказками- путешествиями, русский фольклор описывает нам непривычную современности государственную дифференциацию, представляя мир царств (как волшебных, так и типичных для русской древности человеческих объединений), а не политический строй и многообразие форм правления в различных странах. Причем даже не всегда царство описывается таковым, хотя читатель понимает, что герой вступил на уже чужую для себя территорию. Так, например, в сказке «Старик лезет на небо» именно небо и выступает в роли иного государства.10 В сказках о животных: «Лиса и волк»,

«Лиса, волк и петух», «Медведь» - в роли другой земли выступает то сам дремучий лес, а точнее его отдаленный уголок, то озеро, то дерево, то странная опушка.11 И чаще всего именно дорога ведет героев в эти отдаленные земли, хотя при переходе в иное царство может и разверзнуться земля, и вырасти дерево до небес. То есть, говоря более точно, русский фольклор практически не использует номинацию для разграничения иностранца и соотечественника. Ему не нужны имена, прямые указания, он не создает образ через называние чужеземца таковым, однако читатель или слушатель всегда разграничивает этих героев.

Интересна и тенденция перехода от абстрактных олицетворенных сил природы, как жителей этого иностранного царства, к героям, чья внешность хотя бы отдаленно, но уже соответствует облику реального человека. Так в сказке «Ведьма и Солнцева сестра» в разных царствах живут Вертогор, Солнцева сестра. В иных произведениях встречаются Морозко, Ветер, Леший. И пусть не столько портретные характеристики использует неизвестный творец, сколько наше воображение дорисовывает образ персонажа за него. Появляются ассоциативные, архетипные образы в нашей памяти. Пусть «солнцева», но сестра. Брат Вертогор. Мужчина. Женщина. Мать. Дитя. Все пробуждает отклики в нашем национальном самосознании и опыте.

Здесь должно вспомнить родоначальников и последователей мифологической литературоведческой школы: А.Н. Афанасьева, Ф.И. Буслаева, О.Ф. Миллера, чьи взгляды как раз базировались на существование, так называемых «мономифов» в литературе, которые и отзываются для каждого в памяти «народной души».12 Можно отметить теорию «бродячих сюжетов» Т. Бенфея, поддерживаемую А.Н. Пыпиным, В.В. Стасовым в нашей стране, согласно которой фольклор любой народности строится на схожих сюжетах, мигрирующих от этноса к этносу.13 Эта полемика сейчас не столь важна, сколь важно в целом то воздействие, которое оказывают фольклорные образы на нас. Ведь без сложных художественных приемов, без лишних отступлений, сравнений и метафор создается герой, чьи черты заведомо ясны и понятны. Кто видится чужеземцем с первого появления в строках произведения.

Все описанные выше персонажи изображены так же и как «…отражения сложной системы языческой религии…».14 Они наделены несравнимой с человеческой волшебной силой, в которой чаще всего заключены проявления реальных природных стихий с их особенностями, опасностями и неподвластным людям проистечением. То есть средством их выражения являются не только литературные архетипы, но и попытки древнего человека объяснить себе происходящее вокруг. Наделение героя особыми способностями, его отличие от возможностей человека в купе с сюжетной миграцией и позволяет нам проводить сравнительный анализ персонажей, выделяя иностранцев ни по языковой принадлежности речи, ни по внутренним или внешним характеристикам.

Однако и волшебство в скором времени уходит на второй план. Рассматривая русский фольклор более позднего периода, отметим, что герои- иностранцы с каждым новым текстом становятся все ближе к реальным людям. И только в их окружении еще остаются черти, змеи, Баба Яга и прочие сущности. Если разбираться чуть детальнее в устройстве этого иного государства интересным остается и полное отсутствие конкретики в течение времени. То есть совершенно не ясно как далека та или иная сторона от нашей родины. Привычные зачины описывают лишь примерные расстояния: «долго ли, коротко ли», «в некотором царстве, в некотором государстве», «не в каком царстве, не в каком государстве», «за тридевять земель».15 Схоже и то, что, несмотря на эту другую сторону, у героев совершенно не возникает языковых сложностей при общении с иностранцами. Ни словом, ни расстоянием, ни прямой номинацией, а делом отличает русского человека от чужеземца автор-сказитель. И в этом проявляется основная особенность образа иностранца в русском фольклоре.