Материал: Средства создания образа героя-иностранца в русской литературе ХIХ века

Возвращаясь к идее А.С. Шишкова, можно отметить, что писатель был прав, когда выбирал антитезу для сопоставления двух образов, однако в его интерпретации этот, как мы уже говорили ранее, спор звучит на «повышенных тонах». То есть русский фольклор смотрит на различия героев из разных государств не без толики оптимизма, стирая многие лишние грани и детали повествования. Чаще государства-соседи построены по подобию привычного для нас русского царства. Особенно в более поздних источниках неотъемлемыми составляющими считаются царь-правитель, сам терем- царство, царская семья. Схожи и этические, и моральные нормы в большинстве своем. Есть общность семейных ценностей, общность патриотической доблести. Герои-иностранцы также чтят отцов, ценят жен и дочерей, пытаются защитить свой народ и готовы одарить спасителей и героев, невзирая на их происхождение. Конечно, явным остается тот факт, что в более поздний период фольклора русский герой, русский человек всегда чуть хитрее, смелее, увереннее, чем иностранец. Он силен, бесстрашен, готов на подвиги. Он честен, откровенен, он знает, что такое долг и ценит данное им слово. И, казалось бы, это мог бы быть некий нереальный идеальный герой, который просто, будучи для читателя дидактическим примером, покорял бы государства и страны, тем самым вызывая расположение к своим поступкам и характеристикам. Однако русская народность, наш менталитет проявились и в этих деталях сближения героя и читателя. Как и говорилось ранее, он чаще всего из простого народа, он «один из нас». Он в чем-то безмятежен, в чем-то наивен, иногда глуп или не очень ловок, однако его хитрость, ситуативная острота ума, умение видеть чуть больше, чем тот же иностранец помогают ему преодолеть все препятствия и испытания. Можно сделать вывод, что устное творчество не столько противопоставляет образы людей различных государств, сколько выделяет особенности именно нашего русского героя и то лишь в более осознанный период своего существования.

Однако уходя от средств изображения образа чужестранца и возвращаясь к вопросу, зачем создается тот самый иностранный герой в русской фольклористике, нельзя не остановиться подробнее на моменте заимствований, моменте подражаний, о которых говорил еще В.Г. Белинский. Будучи общими для многих этнический словесностей образы чужого царства, чужой земли, как некий неподвластный привычным для человека законам новый, сложный, а что самое главное опасный мир, предостерегают каждого, кто попытается постичь это чуждое ему место, от возможных трудностей, а порой и от смертельных угроз. Где, несмотря на языковое сходство, совсем нет, так называемой, правовой общности, нет царя-батюшки, способного решить любую твою проблему, нет родственников и близких. Заметим, как часто встречаем мы образ помощника в русских сказках или былинах, тот маленький островок, некая ниточка из мира родного в мир чужой и неизвестный. То есть другими словами, не малую роль в становлении этой иноземной пугающей среды играет простое стремление любого народа, любой нации защитить и обезопасить самих себя, своих детей, свою семью. Возможно, в этом и есть рациональное зерно, объясняющее существование упомянутой нами ранее теории миграций, или

теории заимствований, или исторической теории в фольклористике различных этносов. Еще с первобытных времен потребность человека в безопасности лежала у истоков становления любого общества (и, как подтверждает психолог Абрахам Маслоу, до наших дней входит в основные базовые потребности человека). Основоположник теории Т. Бенфей писал, что все сюжеты берут свое начало в индийской фольклористики, а именно в индийских сказках. И не в социальных или национальных особенностях видел ученый причины становление того или иного сюжета, а в неких общечеловеческих, доступных всем и каждому понятиях и реалиях. Т. Бенфей даже создал определенную карту «сюжетного пути», по которому и мигрировали элементы эпоса.16 Эта схожесть помогает объяснить отсутствие тех самых национальных, языковых особенностей в изображении иностранцев. Если принимать за основу идею некой абстрактной системы норм и правил, которая через более простые и доступные дидактические формы передавалась из поколения в поколение, то становится очевидным данное смещение акцентов. Не столько иностранец в своих детальных, конкретных описаниях страшен нам, сколько это порой метафорическое, весьма гиперболизированное чужое.

Подводя итог, можно сделать вывод, что поражающая сила образности фольклорного произведения, практически не прибегая к приемам художественной дифференциации героев, разграничивает их для нас. Основываясь на архетипах, сюжетной схожести и стремлении любого человека, народа, нации объяснить себе неизведанное и неподвластное, устное творчество представляет иностранца, отнюдь не называя его таковым. Не говоря о чуждых языках, не описывая дальность странствия, не используя ярких портретных характеристик, создается тонкий дидактический образ, предостерегающий от опасностей, пусть и не всегда верно, зато просто и понятно объясняющий человеку мировые закономерности. Есть в героях фольклора и сдержанный патриотизм, есть и базовые представления о нравственности и морали. Однако цель остается прежней, цель остается единой: предостеречь, защитить, объяснить.

1.3 Язык как средство создания образа-иностранца в творчестве А.С. Шишкова

Обратившись к генезису образа иностранца в русской фольклористике, можно выделить заметные различия между созданным образом такого героя у А. С. Шишкова и народным творчеством. Четкая номинация чужестранца, нравственный дидактизм как сформулированная цель возникновения такого персонажа, описательные детали намного ярче звучат в его произведениях, выступая в роли основных дифференциальных признаков. И, конечно же, антитеза как основной прием в изображении иностранца присущ автору. Однако хотелось бы перейти к проблеме языковой целостности русского языка в его творчестве. Вспоминая особенность фольклорного изображения иностранца, совершенно не отличающегося от русского героя специфической речью или используемыми языками коммуникации, рассмотрим идеи А.С. Шишкова по данному вопросу.

Как мы уже говорили ранее, будучи сторонником народности литературы, писатель крайне детально подходил к вопросу ее сохранения на всех уровнях создания своих произведений, и конечно языковой пласт не мог остаться без внимания автора. Так, А.С. Шишков выступал за защиту первозданной, присущей только нашему народу ярко маркированной лексики, полной историзмов и архаизмов. Даже не лексика, а именно «русская словесность» была предметом его внимания, и за ее чистоту, ее самобытность и своеобразие буквально боролся писатель.

Вспоминая слова М.В. Ломоносова в «Разсужденіе о старомъ и новомъ слогѣ Россійскаго языка», А.С. Шишков, ссылаясь на столь безоговорочно уважаемого реформатора, призывал остановить это бесцельное заимствование иностранного, это засилье экзотизмами, которое уже становится частью великого русского языка. Так, писатель, цитируя М. В. Ломоносова, обращал внимание, что в современный ему период «… вкрадываются, къ намъ нечувствительно, искажаютъ собственную красоту нашего языка, подвергаютъ его всегдашней перемѣнѣ, и къ упадку преклоняютъ…» те самые чужеземные слова. И именно эта «нечувствительность» возмущала А.С. Шишкова, ведь по мысли классика, уже и столь корректно не описать происходящие лингвистические изменения, а лишь определение «…вломились къ намъ насильственцо и наводняютъ языкъ нашъ, какъ потопъ землю…» - лучшая характеристика данных языковых явлений.17 Возвращаясь же к взглядам на истинные составляющие любой отчизны, писатель вспоминает и про воспитание, и про созидание в любом национальном языке, отмечая, как подвластны стали его современники французам-гувернерам. Как не готов русский человек, используя обилие красок и форм родной словесности создавать мир вокруг себя, и как нелепо и без лишних усилий он просто заимствует созданное уже кем-то лингвистическое начало.

Более того, разделяет А. С. Шишков и денотаты, которые описывает любой язык через свою систему символов, обращая внимание на две группы их составляющих. Так выделяет автор вещи видимые и невидимые, то есть постигаемые разумом. И если для описания первых еще можно опираться на языковые схожести и заимствования, то вот понятийный строй каждого языка уходит корнями в глубину национального опыта, в ментальность, в особенность мышления и мировосприятия, а от того просто нельзя представить себе двух совершенно схожих языков в определении этого неосязаемого пласта. В результате, писатель приходит к выводу о невозможности замещения подобных слов, а значит и бережное отношение к первозданной самобытности языка - есть великая ценность, способствующая сохранению всего национального сознания: «Всѣ извѣстныя намъ вещи раздѣляются на видимыя и невидимыя, или иначе сказать, однѣ постигаемъ мы чувствами, а другія разумомъ <…> но между сими различными каждаго языка словами, означающими одну и тужъ самую вещь, находится слѣдующая разность: тѣ изъ нихъ, кои означаютъ видимую вещь, хотя звукомъ произношенія и составляющими ихъ письменами различны между собою, однакожъ кругъ знаменованія ихъ на всѣхъ языкахъ есть почти одинаковъ <…> Напротивъ того тѣ названія, коими изображаются умственныя вещи, или дѣйствія наши, имѣютъ весьма различные круги знаменованій, поелику, какъ мы выше сего видѣли, происхожденіе словъ, или сцѣпленіе понятій, у каждаго народа дѣлается своимъ особливымъ образомъ. Въ каждомъ языкѣ есть много даже такихъ словъ, которымъ въ другомъ нѣтъ соотвѣтствующихъ…».18

Отрицал А.С. Шишков и невозможность русского языка передать какие-либо окружающие нас явления, выступая против аргументов своих оппонентов, видевших совершенно естественным и даже весьма полезным использование иностранных слов в роли тех самых недостающих частей пазла, без которых не удается создать всю полноту картины мира. Так, писатель считал: «Между тѣмъ, какъ мы занимаемся симъ юродливымъ переводомъ и выдумкою словъ и рѣчей, немало намъ не свойственныхъ, многія коренныя и весьма знаменательныя Россійскія слова иныя пришли совсѣмъ въ забвеніе; другія не взирая на богатство смысла своего, сдѣлались для не привыкшихъ къ нимъ ушей странны и дики; третьи перемѣнили совсѣмъ знаменованіе свое и употребляются не въ тѣхъ смыслахъ, въ какихъ сначала употреблялись. Итакъ съ одной стороны въ языкъ нашъ вводятся нелѣпыя новости, а съ другой истребляются и забываются издревле принятыя и многими вѣками утвержденныя понятія: такимъ то образомъ процвѣтаетъ словесность наша и образуется пріятност…».

Много рассуждая о русском языке, приводя весьма весомые аргументы, А.С. Шишков, конечно же, нашел отклик в сердцах своих современников и уже наряду с Г.Р. Державиным, И.А. Крыловом, Н.И. Гнедичем, А.А. Шаховским создал целый кружок в 1811 г., назвав его «Беседа любителей русского слова». Однако, несмотря на полемику длиною более чем в десять лет, А.С. Шишкову не удалось заручиться расположением авторитетного критика В.Г. Белинского. Так метр своего дела полагал, что изменение в течение языка и есть его развитие. Как живой организм он существует и по строгим законам грамматики, и по собственным «прихотям», принимая порой и весьма нелогичные обороты: «Шишков не понимал, что кроме духа, постоянных правил, у языка есть еще и прихоти, которым смешно противиться; он не понимал, что употребление имеет права совершенно равные с грамматикою и нередко побеждает ее, вопреки всякой разумной очевидности...».19 Так же В.Г. Белинский напоминал о первостепенной роли языка для любой народности, говоря, что именно передача смысла, номинация явлений - есть главные функции любой словесности: «Какое бы ни было слово, свое или чужое, лишь бы выражало заключенную в нем мысль, - и если чужое лучше выражает ее, чем свое, давайте чужое, а свое несите в кладовую старого хлама. У нас не было поэзии, как не только непосредственно, но и в сознании народа существующего понятия, - и потому, когда это понятие должно было ввести в сознание народа, то должно было ввести в русский язык и греческое слово поэзия…».

Поддерживая мысль А.С. Шишкова о самобытности, индивидуальности всякого языка, В.Г. Белинский все же вспоминал и о единой колыбели всего человеческого, а по тому считал необходимым «…между народами размен понятий, а следовательно, и слов...». Мысль же А.С. Шишкова о создании новых слов для каждого понятия, не нашедшего отклика в современной языковой системе, критик видел утопичной. Не отрицая всей привлекательности данной идеи, В.Г. Белинский уступал более реалистичным взглядам место в данной полемике, отмечая и некую таинственную зависимость неизвестного до сего момента понятия от его инородной лексической оболочки. «Вообще идее как-то просторнее в том слове, в котором она родилась, в котором она сказалась в первый раз; она как-то сливается и срастается с ним, и потому выразившее ее слово делается слитным, сросшимся, становится непереводимым…».20

Однако, несмотря на все споры и мнения, А.С. Шишков оставался приверженцем своих изначальных идей. Слог его произведений был сложен, самобытен и полон маркированной лексики. Говоря же о героях- иностранцах, можно отметить, что писатель просто не давал возможности таким героям излагать свои мысли. Ни прямой речи, ни сторонней ее характеристики другими героями не встретит читатель в творчестве автора. Что несопоставимо, конечно, с обилием идиоматики русской речи в строках писателя.

Завершая анализ генезиса образа героя-иностранца на примере творчества А.С. Шишкова, можно подвести краткий итог, что основной идеей в создании таких литературных персонажей писатель видел прямой дидактический аспект, построенный на антитезе образов русского человека и человека чужой стороны. Противопоставляя особенности поведения, культуры, понятий о моральных и этических нормах, автор стремился показать, сколь достоин и самобытен русский человек в своих проявлениях и жизненных установках. Сколь богат и ценен народный опыт в становлении личности любого русского человека, и как строится этот особенный мир на любви к русской словесности, важности должного воспитания и уважении к религии. И пусть, опираясь на истоки народности в русской фольклористики, А.С. Шишков упускал отличные от его взглядов приемы «языкового обезличивания» героев, некий сюжетный мимесис и скорее сравнительные приемы в изображении иностранцев, именно благодаря безапелляционности его образов читатель с легкостью проникается патриотическим духом творчества писателя, который теплом отзывается в национальной памяти каждого.