Материал: Средства создания образа героя-иностранца в русской литературе ХIХ века

1.4   Черты образа героя-иностранца в творчестве Н.М. Карамзина

Продолжая анализ генезиса образа героя-иностранца в русской литературе XIX века, перейдем к творчеству выдающегося научного деятеля, историка, литературоведа, писателя, Н.М. Карамзина. Нельзя не вспомнить имя Н.М. Карамзина, говоря о языковой реформе и той полемике между его союзниками и приверженцами взглядов А.С. Шишкова, которая разразилась еще в XVIII веке. Более того, было бы неверно услышать лишь одну из сторон в этом непростом вопросе. Поэтому прежде чем обратиться к произведениям автора в поисках тех средств, которые использовал он для изображения героев-иностранцев, познакомимся с мыслями Н.М. Карамзина о родном языке, а главное с истоками их формирования.

Рассуждая о роли языка в целом, автор писал: «Истинное богатство языка состоит не во множестве звуков, не во множестве слов, но в числе мыслей, выражаемых оным. Богатый язык тот, в котором вы найдете слова не только для означения главных идей, но и для изъяснения их различий, их оттенок, большей или меньшей силы, простоты и сложности. Иначе он беден; беден со всеми миллионами слов своих <…> в языке, обогащенном умными авторами, в языке выработанном не может быть синонимов; всегда имеют они между собою некоторое тонкое различие, известное тем писателям, которые владеют духом языка, сами размышляют, сами чувствуют, а не попугаями других бывают»21.

Из приведенной выше заметки Н.М. Карамзина «О богатстве языка», мы можем сделать вывод, что, несмотря на большую расположенность автора к возможным заимствованиям в языке, Н.М. Карамзин отнюдь не говорил о бездумном подражании иностранным языковым системам, не видел каких-либо мнимых эталонов в чужом языковом строе. Напротив классик не отрицал важность тонких черт, оттенков в языке каждой национальности, которые А.С. Шишков соотносил как описание «вещей мысленных». Отсюда следует, что неверны были аргументы А.С. Шишкова против реформаторских идей Н.М. Карамзина, ведь по сути оба литературных деятеля отдавали должное той самой народной самобытности русской словесности, пытаясь сохранить всю полноту ее и красочность. Говоря же об идеях Н.М. Карамзина, стоит заметить, что основной целью для ученого было создание тех литературных языковых норм, которые передавали бы картину своей эпохи. Как отмечал В.Г. Белинский:

«Ломоносовский период русской литературы был сменен карамзинским <...> это было шагом вперед: язык приблизился к языку живому, общественному...».22 В этих неологизмах, варваризмах и экзотизмах намного шире отражалась настоящая ментальность русского народа его времени, и уже на фоне иных взглядов, иных мыслей, иных веяний в самом русском обществе, эти ранее чуждые нам слова выступали истинными представителями современности, что подтверждает и В.Г. Белинский: «Время и разум решили дело в пользу реформы Карамзина…».23

Вспомним же о языке как о динамичной, открытой системе, для которой изменения - это совсем не приговор, не завершение существования, не отказ от принципов и традиции, а вечное непрекращающееся развитие. Движение вперед. Так представляется комичным соседство церковно- славянской лексики с «молодым повесой» одетым на английский манер «…как денди лондонский…»24. История развития языка показала, что такая гибкая позиция оказалась более жизнеспособной. Получив поддержку литературного образования АРЗАМАС, самого В.Г. Белинского, реформа литературного языка воплотилась в жизнь и лишь дала толчок к еще большому развитию русского слова. «Эти люди не понимают, что русский язык после Карамзина шел не назад, а вперед, и шел быстро, а потому и ушел далеко. Заслуги, оказанные русскому языку Карамзиным, огромны - чему лучшим доказательством служит то, что только с легкой руки Карамзина русский язык получил свойство быстрой усовершаемости…».25

В каждом новом начинании, в каждой реформе, каждой новации есть свои недостатки, двойственные выводы и ошибочные решения. Не избежал их и Н.М. Карамзин. Много уделил внимания ученый грамматическому строю языка, много фразеологии, упустив из виду при этом вопрос идиоматичности родной словесности, ее истории и корней, простой речи. Однако именно его достижения оставили свой след в литературном языке современности, именно он задал направление развитию языкового строя, именно его имя встало в один ряд с именем М.В. Ломоносова.

Проанализируем ниже, как Н.М. Карамзин, периодически обвиняемый в излишнем подражании западу, а в частности французской грамматике, воплощал в творчестве изучаемый нами образ героя-иностранца. Определим, какие художественные средства выбирал классик для его создания, и есть ли в них выражение субъективной авторской позиции. Так, рассматривая лирику Н.М. Карамзина, мы встретим множество примеров, где писатель использует образы античных философов, политиков, ученых как некие эталоны, сравнивая их с современной ему действительностью. Изображая достоинство мысли, деяний того или иного героя античности, классик описывает через эти образы сколь доблестен и равен им российский государь, сколь смел и храбр воин, сколь раскошен и благоустроен город. В произведении «На торжественное коронование его императорского величества Александра I» полном возвышенного, хвалебного, торжественного пафоса Н.М. Карамзин соотносит мудрость императора с широтой ума Антонина, а красоту и рациональность убранства русских городов с великими Афинами.

«…Ты дни дарами блага числишь, Как древле мудрый Антонин…»

«…Искусство украшает грады; Везде с богатством виден вкус. Везде Афины - вертограды Для Феба и любезных муз…»

«…У нас Астрея! восклицаю, Или воскрес Сатурнов век!.. Ответу Клии я внимаю:

Однако не только похвала выступает единственной мотивировкой для появления образов иностранцев в поэзии Н.М. Карамзина. Автор обращается к сравнительным образам общепризнанных исторических деятелей, говоря и о личностных характеристиках человека, о нравственном уровне своих современников, обличая пороки общества, слабости, недостатки. В «Гимне глупцам» ратуя за просвещение всего народа, Н.М. Карамзин вспоминает Сократа, сравнивает современное ему мышление людей с мыслью Гераклита, снова изображая чужеземных героев как некий пример для подражания.

«…Когда Сократ, мудрец славнейший, Но в славе всех других скромнейший, Всю жизнь наукам посвятив…»

«…С умом все люди - Гераклиты И не жалеют слез своих;

Глупцы же сердцем Демокриты: Род смертных - Арлекин для них!»27

Неверным же будет столь односторонне воспринимать произведения Н.М. Карамзина, видя в них лишь восхищение иностранными героями прошлого. Отнюдь не это слепое подражательство как ответ на поставленные в своем творчестве проблемы передает своему читателю автор, крайне часто именно историческая, объективная реальность ведет мысль Н.М. Карамзина и именно порой безапелляционность фактов былых времен придает образу иностранца особенные отличительные черты. Как мы знаем из биографии классика, именно XIX век стал для него периодом углубленного изучения истории. Карамзин-историк старался говорить уже не столь под властью литературной музы, сколь опираясь на реальные исторические источники и документы. Отсюда уже в своей «Песни воинов» и «Освобождении Европы и славе Александра I» герои-иностранцы выступают в его творчестве во всевозможных ипостасях, исходя из своих реальных деяний. Здесь и появляется тот синтез, та интеграция истории и литературы, которая станет отличительной чертой его персонажей. Автор может ругать французского императора за слепое коварство и тщеславие, может вспоминать великих воинов других государств, не павших духом перед угрозой врага. Может сравнить русского героя с героем периода римских завоеваний, может противопоставить его же доблестные поступки трусости европейских солдат времен войны 1812 г.

«…Не торжествуй, о Галл надменный! Твоя победа неверна:

Се росс, тобой не одоленный!...»

«…Не знают россы вероломства И клятву чести сохранят:

Да будет мир тому свидетель! За галла весь ужасный ад -

За нас же бог и Добродетель!»28

«…Ничто Аттилы, Чингисханы, Ничто Батыи, Тамерланы

Пред ним в свирепости своей…»

«…Еще в Европе отдаленной Один народ благословенный Главы под иго не склонял, Хранил в душе простые нравы, В войнах издревле побеждал, Давал иным странам уставы, Но сам жил только по своим, Царя любил, царем любим…»

«…Колосс Наполеон падет

К ногам царей: свободен свет!»29

Что же касается прозы Н.М. Карамзина с 1802 г. по 1826 г., в ней так же прослеживается заметный отпечаток научной исторической деятельности писателя, ведь в большинстве своем именно в роли реально существовавших исторических личностей выступают в его эпосе герои-иностранцы. Их образы передаются в параллели с их достижениями, теми возможно чуть шаблонными, возможно стереотипными, а часто и общепринятыми для любой нации, любого периода значимыми, отличительными качествами их личностей. То есть можно сказать, что, несмотря на сентиментализм своего творчества, эти детали прошедшей действительности представлены в реалистическом ключе Н.М. Карамзиным, без лишней образности, художественного вымысла и иных прикрас. Так, например, в неоконченном романе «Рыцарь нашего времени» мы встречаем лишь отсылки, легкие отступления о героях-иностранцах, где на первый план выходят персонажи древности: Аристотель, Гораций, Эзоп.

«Нет, нет! Клянусь Аполлоном, что я мог бы набрать довольно цветов для украшения этой главы <…> мог бы, не нарушая ни Аристотелевых, ни Горациевых правил, десять раз переменить слог, быстро паря вверх и плавно опускаясь вниз <…> была Езоповы "Басни": отчего во всю жизнь свою имел он редкое уважение к бессловесным тварям, помня их умные рассуждения в книге греческого мудреца, и часто, видя глупости людей, жалел, что они не имеют благоразумия скотов Езоповых…»

Упоминание таких иностранных образов создает некий диссонанс при прочтении художественной прозы Н. М. Карамзина, что приводит читателя, в своего рода, замешательство, так как эмоциональный накал, интерес к фабуле произведения уходит на второй план. Словно вырывая нас и созданного творческого мира, автор, казалось бы, с одной стороны сближает своих героев с реальными людьми, однако с другой стороны, непрекращающийся диалог читателя и автора не позволяет в должной мере погрузиться в описываемую писателем проблему, не дает должного сопереживания, соединения, синтеза персонажа и читателя. Таким образом, вопрос дидактичности иностранных образов в прозе Н.М. Карамзина, а главное создание образа чужеземца как героя резонера вызывает сомнение. Иногда имя великого деятеля упоминается, словно присказка рассказчика, иногда автор лишь выказывает свое уважение герою. Неизменным остается лишь некое беспристрастное, интегрированное и насколько возможно для человека объективное суждение о персонаже, исходя из его жизненных позиций, достижений, вклада в мировое развитие.

Схожим приемом пользуется Н.М. Карамзин и в повести «Марфа-посадница, или Покорение Новгорода». Уже начиная с определения повести как исторического произведения, писатель и в дальнейшем не отходит от объективности своего анализа, представляя нам героев- иностранцев в их фактически подтвержденной действительности. Будь то упоминание якобинцев, разговор о немцах или татарах, только их реальные проявления позволяют автору охарактеризовать их личности и присущие им черты. Однако, ошибки и бесчинство исконно русских чиновников, трусость горожан, корыстолюбие князей не остается без внимания писателя, подводя к идее, что отнюдь не происхождение человека формирует его внутреннее начало, а его поступки, деяния и жизненные ценности. Так яркими маркированными эпитетами, метафорами создаются образы якобинца, варвара-татарина, немца, окрашенные заметной негативной коннотацией: «Однако ж сопротивление новогородцев не есть бунт каких-нибудь якобинцев: они сражались за древние свои уставы и права, данные им отчасти самими великими князьями, например Ярославом, утвердителем их вольности <…> явились варвары бесчисленные, пришельцы от стран никому не известных {Так думали в России о татарах. (Примеч. автора.)}, подобно сим тучам насекомых, которые небо во гневе своем гонит бурею на жатву грешника <…> из семи сот немецких граждан только пятьдесят человек пережили осаду новогородскую: они немедленно удалились во свои земли…».

В то же время в повести есть и описания чужеземцев, пронизанные героическим пафосом. Н.М. Карамзин с присущей ученому объективностью отдает должное их славе, силе, доблести, значимости и широте поступков без оглядки на происхождение: «Когда Великая Империя {Римская. (Примеч. автора.)}, как ветхое здание, сокрушалась под сильными ударами диких героев севера, когда готфы, вандалы, эрулы и другие племена скифские искали везде добычи, жили убийствами и грабежом, тогда славяне имели уже селения и города, обрабатывали землю, наслаждались приятными искусствами мирной жизни, но все еще любили независимость. Под сению древа чувствительный славянин играл на струнах изобретенного им мусикийского орудия {См. византийских историков Феофилакта и Феофана. (Примеч. автора.)}, но меч его висел на ветвях, готовый наказать хищника и тирана. Когда Баян, князь аварский, страшный для императоров Греции, потребовал, чтобы славяне ему поддалися, они гордо и спокойно ответствовали: "Никто во вселенной не может поработить нас, доколе не выдут из употребления мечи и стрелы!" <…> не мы, о россияне несчастные, но всегда любезные нам братья! не мы, но вы нас оставили, когда пали на колена пред гордым ханом и требовали цепей для спасения поносной жизни, когда свирепый Батый, видя свободу единого Новаграда, как яростный лев, устремился растерзать его смелых граждан, когда отцы наши, готовясь к славной битве, острили мечи на стенах своих - без робости: ибо знали, что умрут, а не будут рабами!»