Материал: Средства создания образа героя-иностранца в русской литературе ХIХ века

Завершая анализ данной повести, можно сделать вывод, что, как и отмечалось нами ранее, взгляды Н.М. Карамзина на героя-иностранца берут свое начало в исторической деятельности автора. Как не остается незамеченной симпатия писателя к временам античности, достижениям этого периода, прославленным ученым, так и даже самый незаинтересованный читатель увидит в строках его произведений должное осуждение бесчестных и подлых поступков чужеземцев, если таковые имели место быть в действительности. Вступая в полемику с мыслью А.С. Шишкова, Н.М. Карамзин не создает образ человека чужой стороны в дидактическом ключе, не противопоставляет одну нацию другой. Он опирается лишь на поступки и деяния героев. Только созидание в широком смысле его понимания оценивается ученым как благо. И только разрушительная безнравственность обнажается в его творчестве как пример нечеловеческой природы. Отсюда, мы понимаем, что создание героя-иностранца для Н.М. Карамзина можно сравнить с ролью пейзажа в литературном творчестве, описанием архитектуры, устройством комнат или элементами одежды. Через них автор представляет нам срез эпохи, либо же периода, о котором идет повествование. Он не стремиться научить, не стремиться пробудить в читателях тот патриотический огонь, который буквально сжигает нас в строках А.С. Шишкова. Н.М. Карамзин хочет максимально возможной объективности, как для хода времени своего художественного мира, так и для мысли читателя, который познакомится с его творчеством. Поэтому, будучи даже не второстепенным, герой-иностранец становится некой периодической описательной деталью. Признаком эпохи, признаком времени. Будь то старый бушлат на матросе или онучи и лапти, татарин-варвар или француз-гувернер, в произведениях автора происходит некая адъективация данных образов. Они остаются лишь внешней характеристикой событий, и только для более глубокого понимания хронотопа произведения Н.М. Карамзин использует их.

Конечно, невозможно оставить без внимания величайший труд Н.М. Карамзина - «Историю государства Российского». Вызвавшая не менее бурную реакцию своих современников, эта интеграция исторического и литературного начал встала в один ряд с языковой реформой в творческом пути автора. Множество споров и полемик спровоцировало ее появление в XIX веке. В.Г. Белинский же отдавал ей должное, резюмировав неоспоримую значимость данного произведения для русской литературы и науки. Сравнивая исторический труд с воздвижением памятника, критик назвал произведение «важным подвигом ума и деятельности» Н.М. Карамзина:

«Нет, лучше воздадим благодарность великому человеку за то, что он, дав средства сознать недостатки своего времени, двинул вперед последовавшую за ним эпоху. Если когда-нибудь явится удовлетворительная история России, - этим обязано будет русское общество историческому же труду Карамзина, упрочившему возможность явления истинной истории России. Но и тогда история Карамзина не перестанет быть предметом изучения и для историка и для литератора, и новый историк России не раз сошлется на нее в труде своем <...> как памятник языка и понятий известной эпохи, история Карамзина будет жить вечно».32

Однако проанализировать «Историю государства Российского» в рамках изучаемого нами вопроса хотелось бы не со стороны исторической ценности, объективности фактов и точности их описания. Обратимся к тем образам героев-иностранцев, которые встретит читатель в строках этого произведения.

Начиная с периода возникновения славянских племен, Н.М. Карамзин описывает нам долгий путь родного государства, подходя к повествованию как бы через призму взаимодействия чужеземцев с русской стороной. Так на страницах произведения разворачивается панорамное действо, участниками которого становятся всевозможные иностранные герои. Здесь и властные правители, и выдающиеся ученые, и простые горожане, и бесстрашные захватчики. Все они представлены в своей истиной исторической реалии. Н.М. Карамзин осуждает бесчинство варваров, восхваляет величие Римской империи, говорит о «знатнейших Европейских государствах». Как русский человек может быть примером нравственности или коварства в зависимости от совершенных им поступков, так же и чужестранец являет собой тот или иной пример. Так повествуя о периоде после нашествия татар до правления Иоанна III, в кратком описании Карамзин объективно оценивает как недостатки, так и достоинства зарубежных держав и правителей, их нравов и порядков: «Что в начале XI века была Европа? Феатром Поместного (Феодального) тиранства, слабости Венценосцев, дерзости Баронов, рабства народного, суеверия, невежества. Ум Альфреда и Карла Великого блеснул во мраке, но ненадолго; осталась их память: благодетельные учреждения и замыслы исчезли вместе с ними». И здесь же не умоляет ошибок русского человека, если его поведение было далеко от истинной нравственности: «Но так называемые Послы Ординские и Баскаки, представляя в России лицо Хана, делали, что хотели; самые купцы, самые бродяги Монгольские обходились с нами как с слугами презрительными. Что долженствовало быть следствием? Нравственное уничижение людей. Забыв гордость народную, мы выучились низким хитростям рабства, заменяющим силу в слабых; обманывая Татар, более обманывали и друг друга; откупаясь деньгами от насилия варваров, стали корыстолюбивее и бесчувственнее к обидам, к стыду, подверженные наглостям иноплеменных тиранов». 33

Исходя из вышесказанного, снова мы подтверждаем свои мысли о том, что совсем не в противопоставлении образов видит смысл писатель. Более того, начиная буквально с первых строк, Н.М. Карамзин выбирает для читателя некий курс всеобщего единения, космополитизм. Описывает то общее начало, которое хранит в себе история вне зависимости от территориальных границ и национальных особенностей. Важно заметить, что здесь автор отнюдь не призывает нас забыть свою отчизну, ведь даже само создание истории России как отличной от всемирной демонстрирует идеи писателя о важности этой самобытности каждого государства. Скорее ученый призывает человека видеть в любом чужеземце, пусть и непохожем на него, прежде всего поступки и деяния, ценности и моральные ориентиры, а уже после особенности происхождения: «Мы все граждане, в Европе и в Индии, в Мексике и в Абиссинии; личность каждого тесно связана с отечеством: любим его, ибо любим себя. Пусть Греки, Римляне пленяют воображение: они принадлежат к семейству рода человеческого и нам не чужие по своим добродетелям и слабостям, славе и бедствиям; но имя Русское имеет для нас особенную прелесть».34

Как и отмечалось нами в иных произведениях классика, образ иностранца для Н.М. Карамзина - это дополнительная описательная характеристика эпохи и лишь через прямую номинацию воплощает автор своих чужеземных героев. «История государства Российского» не стала исключением и так же представила широкую палитру персонажей, действительных иностранцев. Описывает нам классик императора Австрии XVI века Максимилиана, повествуя о переписке австрийца с русскими князьями, в которой подтвердили свой союз страны. Вспоминает, что Максимилиан называл братьями русский народ, что вел дипломатические переговоры весьма умело, опуская в тексте писем спорные договоренности и прося озвучивать их своих красноречивых послов уже боярам по приезду. Встречаем мы в строках произведения бесстрашного Темучина, чьи суровые законы были едины для всех, и даже своего возможного союзника, Хана Кераитского, не пожалел будущий Чингисхан, когда тот посмел пойти против него. Итогом стал отлитый серебром череп непокорного хана, который остался в истории как «памятник Темучинова гнева». И снова, несмотря на яркость описания образов, на их многогранность, непохожесть, нет в них лишнего дидактизма, нет сравнений и антитезы с русским героем, героем-соотечественником. Есть их бытие, есть данность, анализ которой должен заставить читателя мыслить, но никак не их гражданство и национальность. Именно они создают свое время, наполняют историю атмосферой, идеями, взглядами своего жизненного периода. Это и можно выделить как отличительную черту творчества Н.М. Карамзина.

Рассматривая же языковой пласт произведений писателя, не уступая А.С. Шишкову в настойчивости, Н.М. Карамзин вводит множество экзотизмов и заимствований в свой слог. Практически не наделяя чужеземцев возможностью излагать свои мысли от первого лица, тем более исходя из их описательной принадлежности, Н.М. Карамзин, подражая фольклорной традиции, не замечает лингвистических барьеров в общении людей разных стран. Даже представленные в «Истории государства Российского» эпизоды диалога «иностранных советников» и русского дворянства переданы теми же языковыми лексемами, что и остальное повествование. Более того, интересной особенностью интегрированного подхода к литературному творчеству через исторические документы и научные источники остается трансформация реально существовавших переписок и диалогов русских деятелей на иностранный манер. В.Г. Белинский отмечал, что в сравнении с оригиналом, будь то общение князей или речь исторических фигур на общественных собраниях, Н.М. Карамзин наполнял свои варианты прочтения документов дополнительной образностью. То наделял должным пафосом, то делал риторичнее, то строил по правилам иностранной грамматики:

«Переводя их речи, сохранившиеся в летописях, он лишает их грубой, но часто поэтической простоты, придает им характер какой-то витиеватости, риторической плавности, симметрии и заботливой стилистической отделки

<…> сличите отрывки в подлиннике из писем Курбского к Иоанну Грозному с Карамзинским переводом их (в тексте и примечаниях) и вы убедитесь, что, переводя их, Карамзин сохранял их смысл, но характер и колорит давал совсем другой».35

Подобное замечает В.Г. Белинский и на примере речи Марфы из рассмотренной нами выше исторической повести. Снова чужеземный грамматический строй и свои идеи о новом лингвистическом облике языка передает Н.М. Карамзин в своем творчестве. Так простая посадница совершенно неестественно ссылается на историю Римской Империи, а боярин московский говорит образнее любого писателя: «Историческая повесть Карамзина "Марфа Посадница" может служить живым свидетельством его исторического созерцания: герои ее <…> выражаются обработанным языком витиеватого историка римского <…> русского в них нет ничего, кроме слов».36

Вывод глава 1

Завершив анализ творчества А.С. Шишкова и Н.М. Карамзина, на их примере мы познакомились с генезисом образа героя-иностранца в русской литературе XIX века, рассмотрев приемы создания образов, выбранные писателями, и особенности прочтения таких персонажей. Беря свое начало в фольклоре, чужеземец представлен в творчестве каждого из классиков с разительными отличиями, исходя из тех идей, целей и задач, которые был призван воплотить. Яркая антитеза как основной прием А.С. Шишкова и историческая реалистичность Н.М. Карамзина. Прямой дидактизм героя- соотечественника как проявление народности в литературе и объективная оценка поступков персонажа как характеристика человека по его внутренним качествам, а не национальной принадлежности. Идиоматичность русской словесности с обилием архаизмов, историзмов и иных маркированных слов и простота «нового слога», построенного по примерам французской грамматики и дополненного варваризмами и экзотизмами. Практически противоположные взгляды смог раскрыть образ иностранца в произведениях писателей, что позволяет говорить о широте средств его воплощения и функциональных возможностей в литературе.

Глава 2. Эволюцияобразагероя-иностранцаврусскойлитературе XIX века

2.1   Развитиеобразагероя-иностранца от абстрактногоизображения чужеземца к индивидуализации национальных особенностей героя в произведении И.А. Гончарова«Фрегат«Паллада»»

Изученные выше примеры становления образа героя-иностранца в русской литературе XIX века, несмотря на обилие своих особенностей и разность поставленных перед ними идейных задач, воплощаемых авторами, объединены специфичной общностью описания. Стирая границы между англичанином и итальянцем, немцем и татарином, писатели оставались приверженцами прямой антитезы человека чуждой, чужой стороны и соотечественника, рассматривая героя иной национальности лишь в сравнении с качествами русского человека. Таким образом, в сознании русского читателя воплощался некий абстрактный портрет персонажа, чьи нравственные ориентиры, нормы поведения, моральные ценности и жизненные взгляды заведомо отличаются от его собственных, лишь исходя из понимания принадлежности героя к другому государству, дрогой стране. Однако такая черта в выбираемых авторами приемах создания образа сохранялась не всегда, и уже в более позднем творчестве классиков XIX века важность индивидуализации каждой национальности стала очевидна. Чтобы проанализировать эту эволюционную тенденцию, обратимся к творчеству знаменитого писателя, романиста, переводчика, а более того истинного путешественника, И.А. Гончарова.

Родившись в весьма состоятельной купеческой семье, Иван Александрович получил достойное образование, давшее толчок его дальнейшей профессиональной и творческой деятельности. Уже с 10 - 12 лет, будучи знакомым с так называемой «правильной литературой» благодаря своему наставнику-священнику, будущий писатель отдавал много времени и анализу зарубежных сентименталистов. В более зрелом возрасте же, И.А. Гончаров уже был знаком с десятками сентиментальных романов, исторической прозой и даже мистическими произведениями. И конечно огромную роль в его становлении, в определении жизненных интересов писателя сыграли романы-путешествия. Под влиянием «рассказов очевидца», а если быть точнее историй своего крестного отца-моряка, И.А. Гончаров совсем в юные годы принял решение совершить кругосветное путешествие уже самостоятельно, которое в дальнейшем и воплотил в жизнь. Литературным же итогом столь яркого события стали очерки путешествия И.А. Гончарова в двух томах «Фрегат «Паллада»», анализ которых мы и произведем в дальнейшем.37