Материал: Средства создания образа героя-иностранца в русской литературе ХIХ века

Представленные эпистолярным жанром путевые заметки И.А. Гончарова стали своего рода откликом на нужды русской словесности русского народа в XIX веке, ведь, как замечал А.В. Дружинин, слишком значительно было влияние иностранных авторов на сознание современников. Юношество, светское общество, все чаще увлекающееся модными веяниями чужеземной стороны, будь то костюмы на английский манер или пышность фраз французской речи, видели в авторе соотечественнике лишь весьма узкий творческий потенциал, все чаще обращаясь к иностранцам в поисках ответов на вопросы о мировом пространстве, недоступных странах и других национальностях. Однако столь слепое увлечение чужеземным вело к потере той стройности изображения действительности, того родства писателя и читателя, которое в полной мере может реализоваться толь тогда, когда диалог их ведется на одном языке. И это отнюдь не переводы, не трансформации иноязычной классики, а именно творческая коммуникация двух соотечественников: «Никакой, даже гениальной чужестранец не в силах дать русскому человеку того, что ему может дать просто талантливый русский писатель. На этой аксиоме незыблемо стоит значение нашей словесности, тут ее сила и тут ее великая будущность. Народность и самостоятельность каждой литературы держатся на духовной, таинственной, неуловимой связи между самой словесностью и народом, в котором она создалась. Англичанин пишет для англичан, немец для немца, француз для француза, русский для русского. Лучший ценитель каждому писателю есть его соотечественник; первый наставник каждого читателя есть писатель, ему родной по крови, языку, привычкам, характеру, даже народным недостаткам».38

Более того, И.А. Гончарову в своих очерках удалось воплотить образ того самого туриста, чье путешествие находит отклик в сердце и душе читателя, ведь те мысли и чувства, те переживания, те события, которые описывает нам Гончаров действительно близки русской ментальности. Так, противопоставив великие исторические фигуры (такие как Кук, Лаперуз, Мунго Парк) нашему русскому мореплавателю, можно отметить, сколь сильно описание И.А. Гончарова для нас. Как читатель скорее представит себя сторонним наблюдателем простой бытовой встречи англичан на перекрестке, или в действительности побоится бури, заставшей его во время морского путешествия, посчитав более верным скрыться от стихии в теплой каюте. И пусть здесь не будет мексиканских захватчиков, золотоискателей и охотников за головами. Пусть авантюризм повествования отойдет на второй план. Пусть судьба туриста не будет в постоянной власти фортуны, однако и внутреннего диссонанса между личностью героя и русского человека так же не возникнет, а значит и проживать описываемые события герой и читатель будут вместе, буквально интегрируя между собой.39

Переходя же конкретнее к образам героев-иностранцев, которые встречаем мы на страницах «Фрегата «Паллады», хотелось бы начать с описания натуралистичности изображения автором своих чужеземцем и в то же время подчеркнуть их содержательную простоту. Как отмечают исследователи, данный труд можно сравнить с огромной этнологической работой, в которой даже самый простой читатель сможет найти мельчайше подробности быта и традиций разных наций.40 Подходя к описаниям Голландцев, Англичан, Малайцев и Готтентотов, И.А. Гончаров представляет нам калейдоскоп верований и традиций, мировоззрений и культурных обычаев. От приема пищи до торговых переговоров, от «церемониальных свиданий» до встречи на перекресте, все передает писатель-наблюдатель, скорее созерцая происходящее с ним со стороны, чем являясь движущей силой тех или иных событий.

Так в одном из отелей мыса Доброй Надежды, И.А. Гончаров отмечает юную англичанку Каролину, которая порезала палец за обедом. Казалось бы, мимолетная деталь, однако автор становится свидетелем того, как, несмотря на боль, застилающую слезами глаза, девушка не позволяет улыбке покинуть ее уста, дабы избежать ожидаемого осуждения о нарушении этикета. И здесь же буквально через несколько дней старуха-негритянка приветствует его, показав язык, что происходит с каждым последующим гостем, входящим в дом ее хозяйки. Сколь различны, сколь противоположны представления этих двух женщин о мире вокруг них. Однако И.А. Гончаров не дополняет увиденное собственными размышлениями, не сравнивает, не осуждает. Он лишь рассказывает нам, лишь передает пережитое им, практически не акцентируя внимание читателя на столь ярких дифференциальных признаках наций. Похожее происходит и в Японии, при разговоре с Баба- Городзаймоном. На простой вопрос о численности населения города Нагасаки, иностранец после совещания с сотоварищами, говорит столь абстрактную фразу, смысл которой лежит где-то в понимании мира как непостоянной переменной, а значит и жителей может быть в данном городе то больше, то меньше. Отказывается он и назвать имя своего сиогуна (государя), что опять-таки совсем не типично для того же голландца или француза. И здесь глубоко в сознании чужеземца лежит воспитанный поколениями страх перед высшими силами своей страны. Здесь лежат запреты его государства, лежит судебный аппарат. И здесь же описывает нам И.А. Гончаров привычный и совершенно нормальный мир японца.

Том за томом наполняет писатель свои письма подобными героями. Каждый из них словно отличительная черта, визитная карточка своей страны представляет нам некий особенный мир, оказавшись под прицелом наблюдательности автора, при этом, практически не подвергшись его критическому анализу. А значит, на данном этапе можно выделить, что основным средством создания образа-иностранца для И.А. Гончарова в этих заметках путешественника стала прямая номинация чужеземца таковым, дополненная его поведенческими характеристиками, описанием традиций, обычаев, быта и нравов его страны.

Однако не все столь просто и прозрачно описывает труд И.А. Гончарова, и заслужено именно «Фрегат «Паллада»» признается столь достойным памятником своего времени. Уходя от деталей, от повседневности И.А. Гончаров стремиться показать нам сколь «всюден» человек. И в жарких тропиках, и на экваторе и в суровой Сибири, человек существует, человек живет. Он создает социум, создает нормы проживания в нем. Говорит о культуре и искусстве, или же танцует ритуальные танцы у

костра. Однако везде он есть. И везде он жив.41 А значит приходит автор к мысли и о единстве человеческого начала. О сближении наций как понимания универсальности земли и людей как ее жителей. Неважно сколь широко шагнул технический прогресс в Англии, сколь отважен испанский воин, или сколь бескультурна арабка. Главное то целое, то единое ядро, которое объединяет нас всех. Пусть и путь свой выбираем мы все по- разному.

Возвращаясь к эволюционным процессам развития образа героя- иностранца в русской литературе XIX века, можно выделить анализируемый нами двухтомный очерк как пример произведения, в строках которого уже отразились определенные вариативные подходы к прочтению чужеземца. Начиная с прямого описания, реалист И.А. Гончаров представил нам вместе с тем и уже знакомые по фольклорной традиции средства создания образа и дал весьма сильный толчок будущему новаторскому осмыслению героев- иностранцев. Так, опираясь на генезис персонажа другой стороны, автор создал уникальное пространство привычных, казалось бы, царств, дорога между которыми на этот раз воплотилась в образе разнообразной системы мировых вод. Где океан стал путем сближения недоступного и родного, стал проводником в совершенно неведомые ранее реалии и земли. Однако, что обращает на себя особое внимание, будь то анализ известного критика или любительский взгляд читателя-соотечественника, познакомившегося с «Фрегатом «Паллада»», так это динамическая подвижность и территориальное непостоянство родины, знакомого нам по сказкам русского царства. И.А. Гончаров перенес эту плодородную землю в пространство корабля, создавая тем самым некий островок своей родины, который сопровождает героя всюду. Писатель изобразил нам мир морского судна, как самостоятельное, автономное существо, способное организовать собственный быт по определенным ранее правилам и нормам, создать внутреннюю иерархию социума, разделить сферу практической деятельности.42 Впервые за долгое время родина оказалась там, где был сам герой, словно сопровождала его в нелегком пути странствий. И впервые все, что соприкасалось с кораблем, было чужим. Как берега Сибири, так и устье Лены. От Якутска до Киренска. Реальная, географическая территория России все равно оказалась неизведанной, незнакомой и отличной в принятых нормах и нравах. Вспоминая обед, где удивленный ранее не слышанным словом «Джукджур» И.А. Гончаров решил уточнить новое для себя определение, рассказчик описывает нам сколь нравоучительно, надменно и «свысока» был подан разъяснительный ответ писателю. Ведь не знать подобное было весьма нелестным. Или же встреча со станционным смотрителем в Якутске, чье поведение так и осталось для автора загадкой. Не имея на это особых поводов, герой зачем-то приветствовал И.А. Гончарова «торжественно, в шпаге, руку под козырек».43 Таким образом, говоря о новом взгляде на художественное пространство произведения, можно выделить «Фрегат «Палладу»» как одну из первых проб автора изобразить иностранца не через его национальную принадлежность, а через понимание чужеземного как чуждого, непонятного, непривычного. А значит, И.А. Гончаров впервые наталкивает нас на мысль, что не столь в этнических особенностях пролегает граница этих дифференциальных представлений о земном пространстве, сколько и в нашей ментальности, образе жизни есть весомая часть подобных убеждений. Однако на данном этапе анализа запомним эту идею как гипотетическое зерно рассуждения, которое в дальнейшем сможет принести свои плоды при более детальном рассмотрении. А пока перейдем ко второй особенности произведения И.А. Гончарова.

Кругосветное путешествие по своей сути - это не иссекаемый источник как научного, так и некоего субъективного анализа туристом встретившейся ему совершенно новой картины мира. И конечно сравнительный, сопоставительный аспект этого процесса, размышления над спецификой собственного «я», своего природного начала, отпечатков воспитания и традиций своей родины и увиденного являются отличительной чертой любого странствия. Возможность классика за два года в пути охватить столь широкое поле идейных начал не вызывает сомнений. Благодаря чему, в строках «Фрегата «Паллады»» читатель видит еще одну весьма новаторскую мысль писателя о движении человеческого прогресса, разнообразии его развития и предполагаемых причинах того или иного результата. Так, вспоминая то общее, единое начало, отмеченное И.А. Гончаровым и рассмотренное нами выше, автор задается весьма понятным вопросом о возможных истоках отличия уровня развития цивилизаций в XIX веке, учитывая их схожее, по временным рамкам, создание. Ярчайшей антитезой выступает рациональный, техничный Запад, а в частности Англия как ведущая держава революционных процессов развития, и таинственный, загадочный Восток, где не менее богатые ресурсы под влиянием определенных внутренних особенностей не смогли показать себя столь же эффективно. Как отмечает Ю.М. Лотман, именно эти два года должны были сыграть решающую роль в творчестве И.А. Гончарова, помогая автору сформулировать идею для последующих литературных работ.44 Так сравнение деспотизма и тоталитаризма властвующего аппарата Японии, нежелание принимать все новое, каким бы полезным оно не было для страны. Обособленность, а порой и боязнь всего чужеземного привили к определенному роду застоя в данных государствах, не позволяя стране расширить свои горизонты. Интересный случай описывает И.А Гончаров в подобном ключе, прогуливаясь по кварталам Сингапура. Познакомившись с единственным франкоговорящим выходцем из Индии, герой очерков захотел всего лишь уточнить какие-то детали окружающей его действительности. Однако столь недолгий диалог свелся к тому, что только по различности веры не может причислить себя описанный выше чужестранец к индийцам, и буквально указывая пальцем на человека, похожего на него самого, иностранец принялся яро описывать невозможность их сходства, ведь один из них приверженец ислама, а второй - браминской веры. Насколько тяжело же формировать хоть какие-то зачатки цивилизации, прогресса, когда лишь на противоположности взглядов на религию, люди не готовы признавать единство своей нации, будучи родом при этом из одного города.45 Или что говорить о мануфактурах, промышленности в целом или хотя бы интернационализации своей страны, когда встреченный в Порто-Прайя чиновник-негр, с огромным трудом смог объясниться с героями на иностранном для него языке, а уже делая записи о численности команды и цели прибытия, «корявым почерком» выводил в своей тетради слова, явно демонстрируя весьма невысокий уровень грамотности.

И так было повсеместно, девушка из Европы, не выходившая в свет во вчерашнем туалете, всегда с веером и перчатками, в шляпке и корсете, и полуголые женщины Африки, босые дети, китайцы в торговых кварталах, принимающие пишу на грязных полах между продаваемой ими же продукцией. Вот та разность переосмысления возможностей, вот тот застой. Вот та идея. И не зря данная мысль стала началом будущего творческого вдохновения И.А. Гончарова, ведь воплощая в жизнь образы описываемых выше чужеземцев, автор пусть и неосознанно открыл для читателя еще одно средство создания образа героя-иностранца. Он затронул весьма интересную антитезу туземца и иностранца, о которой и хотелось бы повести наше рассуждение дальше.

2.2 Антитеза образов туземца и иностранца как средство создания персонажа в романе И.А. Гончарова«Обломов»

Для того чтобы продолжить наше дальнейшее исследование столь интересно отмеченной И.А. Гончаровым сопоставительной детали, рассмотрим уже существующие представления и понимания туземца и иностранца как понятий.

Проанализировав статьи различных толковых словарей, можно сделать вывод, что термин «туземец» практически всеми редакторами понимается едино, как «уроженец и коренной житель какой-либо местности или страны, в противопоставление приезжему, иностранцу».46 Однако давайте обратимся к той внутренней, порой неосознанной коннотации, которая возникает у нас при употреблении данного слова. Практически не представляется возможным в современной нам действительности, да и в изучаемом нами XIX веке, встретить диалог, переписку, монологическую речь и иные способы выражение мыслей людьми, где описываемое путешествие в Англию, Германию, Голландию, Грецию будет пестрить определениями местных жителей как туземцев. Рассказывая о чужой стороне, где развитие социума, образ жизни, культурные и моральные традиции весьма схожи с наши собственными, мы не отметим, что познакомились в Лондоне с туземцами. Скорее же назовем жителей Англии иностранцами.

Здесь и проявляется особенность термина туземец, которая лишь в некоторых толковых словарях находит свое отражение, когда в состав словарной статьи к его определению добавляется (чаще всего как вводная конструкция) информация о специфике расположения и развития родины такого жителя. Так обычно употребляются авторами эпитеты: малоцивилизованный, далекий, малоразвитый. Местоположение же называют «удаленным от центра цивилизации». Из чего мы можем сделать вывод, что туземец противопоставляется иностранцу не только на антитезе местный житель и приезжий, но так же в этих двух понятиях сравнивается и уровень развития стран, нравственный и культурный уровни, порядки и нравы. Обратимся же к толкованию «иностранца» для анализа, возникшей выше гипотезы.