Права женщин должны были быть реализованы в лоне семьи, и именно там женщине надо давать возможность выражать свои взгляды. С 1909 по 1919 года Конан Дойл был председателем Комитета по реформированию законов о разводе, и за то время не раз выступал за реформацию бракоразводных законов.
«Наши брачные законы, земельные законы, дороговизна правосудия и многое другое давно уже взывают к реформам, и если старые партии не хотят проводить реформы, придётся поискать новые, которые захотят»3. Самое большое зло в данном случае, Конан Дойл видел в роли церкви: именно она, по его мнению, заставляет грубого пьяницу калечить жизнь несчастной женщине, и двум любящим людям запрещает быть вместе. «Всем известно, что развод в принципе противоречит традициям Римской католической церкви и что законы государств, большинство населения которых составляют католики, не предусматривают возможности расторжения брака»4. Более того, Конан Дойл обращался к проблеме разводов и с медицинской точки зрения: «Я считаю, что существование в нашем обществе огромной массы «холостяков по неволе» подрывает основы морали и, кстати, оказывает самое пагубное влияние на темпы рождаемости, о чём сегодня все пишут как о национальной катастрофе»5. В итоге в статье «Насилие и брак» от 1917 года Конан Дойл выражает надежду, что принятый Парламентом проект о трех годах со дня разрыва супругов возымеет действие, так как по истечении этого срока брак считается расторгнутым официально, а значит общество приблизилось к решению этого вопроса. «Истинная мораль должна основываться не на зыбучих песках теологии, а на стабильном благоденствии человечества»1, - говорил Конан Дойл в 1913 году, и под «благоденствием» он подразумевал именно возможность расходиться супругам по их желанию.
Опыт, который получил Конан Дойл на первых парах общественной деятельности, научил его ценить вес мнения, которое может сформировать у народа пресса. Одним из первых его «нападков» на общество, а точнее на правительство, было его выступление против заразных болезней. «Утверждаю, что если злосчастный солдат, возвратившийся домой после многолетнего отсутствия, не удержался от соблазна и заразил дурной болезнью себя и потомство, основная вина за это лежит не на нём, а на кликушах-законодателях, которые разносчиц инфекции спустили с цепи. Из боязни оскорбить невинность там, где таковой нет и в помине, они выпустили на волю страшное зло, которое заставит теперь мужчин страдать, детей - умирать, а чистых женщин - наследовать мерзость, неописуемую словами»2 (1883 г.). Роль общественности была важна не только в решении моральных вопросов: это ещё и участник политической жизни. Когда встал вопрос об организации спортивных мероприятий в 1913 году, разумеется, потребовались соответствующие финансовые сборы. «Общественность - раз уж её просят поддержать мероприятие общенационального масштаба (проведение Олимпиады) - имеет право знать о происходящем во всех подробностях»3. В итоге, вопрос о распределении средств был решён весьма быстро, поскольку сам процесс за счёт регулярных публикаций получался весьма прозрачным.
Но самым показательным примером о роли общественного мнения в поздневикторианскую эпоху является «Дело Эдалджи». 11 января 1903 года на страницах «Дейли телеграф» появилась статья «Дело Джорджа Эдалджи», которая заканчивалась следующими словами: «Если возможно извинить чувства тёмных обывателей, внушённые цветом кожи Эдалджи, то значительно труднее извинить главного констебля. Это повторение дела Дрейфуса. Капитан Дрейфус во Франции был сделан козлом отпущения, потому что был евреем. Эдалджи был сделан козлом отпущения в Англии, потому что он парс. Англия, которая привыкла гордиться тем, что она свободная страна, была возмущена до глубины души, узнав о деле Дрейфуса, о том, что такое может случиться во Франции. А почему же мы молчим, когда подобное случается у нас? Правительство захлопнуло дверь перед лицом правосудия,- заканчивал статью писатель. - И теперь я обращаюсь к последней инстанции трибунала, трибунала, который никогда не должен ошибаться. Я обращаюсь к народу Великобритании с вопросом: неужели мы потерпим такое в нашей стране?»1. Народ, разумеется, не потерпел, и мистер Эдалджи был оправдан.
В силу вышесказанного нужно отметить, что Конан Дойл, выступая с публичными обращениям в журналах и газетах, учитывал тот факт, что состояние гражданской ответственности у людей, которые будут читать эти статьи, находится на том уровне, чтобы сообща, «снизу» влиять на решения «сверху».
В силу вышесказанного нужно отметить, что Конан Дойл, выступая с
публичными обращениями в журналах и газетах, учитывал тот факт, что у людей,
читающих его статьи, состояние гражданской ответственности находится на таком
уровне, который позволяет «снизу» сообща влиять на решения «сверху».
В последней трети XIX века Великобритания вышла из состояния «внутренней нестабильности»: завершился промышленный переворот, прошла череда чартистских движений, за чем сразу последовала стадия «внешней нестабильности, вызванной борьбой мировых держав за колонии»1. Идея имперского величия, которая должна была сидеть в подкорке у каждого англичанина, достигла к тому моменту уровня национальной идеи. Особенно ярко эта мысль выражена у У. Гладстона в его статье «Миссия Англии» из журнала «Nineteenth Century»: «Чувство империи может быть названо врожденным у каждого британца. Есть исключения, но они подобны людям, родившимся хромыми или слепыми». «Новый империализм», который сформировался на уровне идеологии во второй половине XIX в., делал акцент на величие монархии, стабильности, важности морских и военных успехов и хранения верности традициям. «Под элементами имперской жизни подразумевались не только наличие мирового господства, военная мощь, но свобода и благосостояние граждан, обеспеченные им империей»3. Идея имперского величия отличала англичан как нацию, и ко всему сказанному добавлялось ощущение независимости со стороны граждан, а со стороны остальных стран вызывает только негодование по поводу такой «заносчивости».
Более того, после 22 января 1901 года в истории Великобритании наметился перелом: умерла королева Виктория. «Виктория, после беспрецедентно длительного, 63-летнего срока правления, скончалась в январе. Конан Дойл охарактеризовал её похороны 3 февраля как конец эпохи королевы- императрицы, «которая для 400,000,000 из нас, живущих под флагом с красным крестом, являлась центром всех вещей, самым центром нашей жизни, нашим вдохновением, нашей совестью, Матерью всех нас»4. Дойл был до глубины души тронут слезами людей, которые родились и состарились в викторианскую эпоху. Это событие ознаменовало собой, что теперь всё в истории Англии пойдёт по-другому.
Конан Дойл тоже в среде своих как современников, так и биографов получил прозвище «патриот», звание образцового гражданина своей страны, готового любыми способами постоять за честь Империи. Тем не менее, его патриотизм отличается от того фанатичного чувства, который обычно приписывают англичанам. Чтобы убедиться в этом, обратимся к его деятельности в начале ХХ века.
В 1899-1902 гг. разразилась война в Южной Африке, между республиками Трансвааль и Оранжевого Свободного государства и Британской империей. Причиной войны послужили конфликты, которые возникли между местным населением (бурами) и переселенцами, т.н. «уайтлэндами», права которых, по мнению последних, не соблюдались, и, как отмечал Дойл, вместо дипломатических переговоров представители этих стран всё довели до неизбежного военного столкновения.
«Прежде чем война началась, Конан Дойл выразил интерес к пацифизму. Но с объявлением войны он оставил идею о мирном разрешении конфликта. Более того, «он полагал, что буры имели некоторое право быть вооружено- настроенными, потому что их земля была затоплена золотыми разведчиками, и он выразил глубокое уважение к бурам и некоторому страху перед их крепким Тевтонским упорством, но они были врагом, тем не менее, и он должен был принять сторону короля и страны». В начале войны он пытался попасть в действующие войска. Своё личное участие Конан Дойл аргументировал тем, что в боях должны участвовать помимо солдатов профессиональные спортсмены: стрелки, жокеи и проч., поскольку у таких людей навыков к бою больше, чем у солдат, мобилизованных за короткий срок.
«Когда совсем рядом происходят исторические события, трудно не проникнуться желанием поучаствовать в них или хотя бы не увидеть своими глазами», говорил Дойл. Сначала в качестве корреспондента от «Вестминстер газетт», потом в качестве добровольца Миддлсекской кавалерии и врача в 1899 году, он смог-таки увидеть «исторические события». Его мать, Мэри Фоли, запрещала ему ехать, аргументируя это тем, что уже один её сын в армии. «Это было, вероятно, единственное время в его жизни, когда он не повиновался желанию своей матери. В своём ответе он заявил: «Я получил патриотизм от своей матери, таким образом, Вы не должны обвинять меня». Это было, как он сказал ей, его обязанность добровольно вызваться. Он высказал свою позицию так же в письме в "Таймс", защитив «желание всех мужчин, которые могли поехать и стрелять: признаки, которые будут очень необходимы в африканском театре войны»1. В данной ситуации Дойл делал ставку на национальное сознание британских граждан, поскольку «основой национального сознания и этнополитической мобилизации является готовность к групповым действиям по реализации национальных интересов». Именно национальные интересы в качестве главного ориентира ставил перед собой Дойл как во время войны, так и после её окончания.
Работая в оспитале, Конан Дойл столкнулся с эпидемией тифа.
«Общественности факт представили в смягчённом виде, её газетные репортажи проходили строгую цензуру, мы же на самом деле оказались в лагере смерти, причём смерти в её самом неприглядном, зловонном виде»3. На тот момент прививка была изобретена, но не получила признания в широких медицинских кругах. Были исключения, люди, которые соглашались на эту процедуру, но переносили её очень тяжело, так как доза не была ещё чётко установлена. В поддержку раненых поступали средства от благотворителей, с которыми Дойл распоряжался по-своему. «Нужно сказать, что милосердие благотворителей, скорее всего, предназначили деньги, которые будут использоваться для британских колониалистов, а не для врага, но для Конана Дойла нуждающийся человек был нуждающимся человеком, независимо от которой стороны политических разногласий он стоял». Когда англичане завоевывали очередную территорию, принадлежавшую бурам, мирному местному населению некуда было деться, и именно им помогал врач.
Позже Дойл смог принять участие в военных действиях на первом этапе наступления. Благодаря этому он смог наблюдать повседневную солдатскую жизнь и сделать несколько критических замечаний. «Мы слишком увлекаемся армейскими порядками. В качестве модели нам следовало выбрать американцев, ибо в их лице мы имеем англокельсткую расу с более богатым военным опытом, чем у любой другой англокельтской расы»2. Здесь мы позволим себе сделать небольшое отступление, чтобы прояснить позицию Конан Дойла относительно Америки.
В период 1878-1880 гг. Артур Дойл будет работать над рассказами, действие которых происходит то в Америке, то в Австралии, то в Африке, и, по словам самого автора, эти ранние произведения были подражанием американскому прозаику и поэту Б. Гарту, писателю М. Риду. Поиск новых сюжетов был обусловлен не только желанием попробовать себя в новом жанре, но и выразить свои идеи относительно Америки как нации. Помимо наблюдений, сделанных им как писателем, он отметил некоторые вещи, касающиеся его как политического деятеля и как честного гражданина своей страны. Речь идёт об антибританских восстаниях, которые время от времени прокатываются по Штатам. Как отмечает Конан Дойл, такие «обиды», имеющие корни в ранней американской традиции, носят «односторонний характер, что в Британии, например, всегда приветствуется вывешивание американского флага. Домоседы-американцы об этом не ведают, и, видимо, считают, что у нас с ними обращаются столь же бесцеремонно, как у них с нами». На одном из банкетов в Детройтском клубе в 1894 году, где один из членов выступил с весьма гневной речью в адрес Великобритании, Конан Дойл, несмотря на позднее время и обильное пиршество, произнёс такую речь: «Вы, американцы, до сих пор жили в пределах своей страны и мало что знаете об окружающем мире. Однако ваша страна уже заселена до отказа, теперь вам придётся больше общаться с другими нациями»2. Тогда тот спор остался только на уровне разговоров, и к счастью, не привёл ни каким изменениям ни в лучшую, ни в худшую сторону.
По возвращению на родину, Конан Дойл сделал для себя некоторые выводы: «Исходя из собственного опыта могу сказать, что англичанин, проехав по Соединённым Штатам, возвращается домой под влиянием двух впечатлений, совершенно затмевающих прочие. Первое оставляет атмосфера почти чрезмерной доброжелательности, в которой оказывается там английский гость. Второе - это горькие чувства, которые испытывает американское общество, в частности пресса, по отношению к своей стране. Недовольство это тлеет в глубине общественного сознания, и по поводу любого спорного вопроса тут же может вспыхнуть новый пожар. Я был всегда убеждён и сейчас придерживаюсь мнения, что более всего на свете Британской империи угрожает именно дух враждебности, живущий в народе». Именно из-за этого две нации не могут жить в мире, и даже более того, «с точки зрения американца, вся история Великобритании - это нескончаемые войны с США, и вправе ли мы осуждать его подозрительность, если и сами не изжили её в себе - по отношению к Франции?». Чтобы разрешить эти противоречия, по мнению Конан Дойла, необходимо англичанам признать заслуги американцев, которые они проявили за свою, пусть и недолгую, историю. «Американская история - во всяком случае, если речь идёт о внешней политике, - есть в сущности, не что иное, как сплошная череда конфликтов с Британией, конфликтов, многие из которых, стоит признать, возникли по нашей вине»1. В частности, упоминается вопрос налогообложения, ставший причиной Гражданской войны в Америке. «За всю историю у нас не нашлось тёплого слова, чтобы выразить искреннее восхищение достижениям заокеанских братьев, их промышленным прогрессом, героизмом на войне»2. Мысли об англо-американском союзе отобразились и в творчестве Конан Дойла: «Рассказ американца» (1880 г.).
В 1914 г. Конан Дойл с женой отправились в Америку и Канаду. И там побывав во многих исторических местах, писатель отметил про себя ряд важных рассуждений. Стоит обратить внимание на его воспоминания о посещении Платсбурга: «Вид полей этих сражений, независимо от того, кто вышел победителем, британцы или американцы, всегда наполняет меня ужасом. Если война 1776 года была, по моему мнению, славной ошибкой, то война 1812 г. была следствием глупого заблуждения. Если бы не эти две войны, Североамериканский континент был бы сейчас единым могущественным государством, самостоятельным и в то же время связанным нерушимыми узами памяти и кровного родства со страной своих предков, то обоим было бы на кого опереться в трудный час. Да, со стороны британцев было бы, пожалуй, опрометчиво пользоваться опорой, которая крупнее их собственной страны. И всё же наше противоборство видится мне бесславным, а действия политиков, заваривших эту кашу - скудоумными»3. В итоге от этого противоборства никто не выигрывает. На развитие союза Великобритании и Канады Конан Дойл смотрел как на отношения наставника и «отпрыска такого же роста, оказавшихся под одной крышей»4. Между тем как Штаты и Канада вряд ли когда-нибудь станут союзниками: у этих двух стран слишком разные и глубокие «корни». Другой вариант сотрудничества виделся в возможности получения Канадой независимости, которая не очень нужна ей самой. «В ключевых вопросах она и так независима. Главные её потребности - капиталовложения и люди, необходимые для освоения её огромных пространств и ресурсов. По состояния на 1914 год Канада получила 73% капиталов от метрополии, 14% от Соединённых Штатов и только на 13% обходилась внутренними ресурсами».